Драбблы

С тяжелым, мучительным вздохом Гэвин закрывает глаза, снова открывает. Потолок сверху все тот же, и цветные пятна на нем как будто переползли из-под век Гэвина специально, чтобы того истязать. Вместо потолка появляется лицо Коннора — без цветных пятен — спокойное и немного печальное, и Коннор касается лба Гэвина приятно прохладными пальцами. — Не получается? — шепчет он. — Сделать тебе чай? Гэвин не хочет чай, он хочет закрыть глаза и отключиться, а не смотреть цветные пятна, и от переутомления он боится открыть рот и сказать что-нибудь ужасно грубое. На часах почти два, вставать в половине седьмого, он не может заснуть, с каждой утекающей минутой его кожа словно натягивается, как барабан, в котором оглушительно грохочет сердце. Кровать деликатно скрипит: Коннор скатывается с него, вытягиваясь рядом и устраивая подбородок у него на плече. Волосы щекочут щеку Гэвина, они пахнут шампунем Гэвина, электричеством и немного тем запахом, который Гэвин обычно чувствует, прижимаясь к скину Коннора лицом — ощущения понемногу выстуживают клокочущее внутри раздражение, оставляя только усталость. — Мы можем снова заняться сексом, — предлагает Коннор, его ладонь скользит по животу Гэвина, — тогда ты, скорее всего, отрубишься. План не хуже других, но проблема не в том, чтобы закончить — проблема в том, чтобы начать. Гэвин рук поднять не может. — Я сам все сделаю, — говорит Коннор, то ли мысли читает, то ли догадаться проще простого, и Гэвин снова закрывает глаза. Не очень ему нравится такая идея секса из милосердия. Коннор, впрочем, дальше слов не идет — его рука так и поглаживает успокаивающе, не пытаясь перейти к более активным действиям, и напряжение Гэвина еще самую капельку снижается. — Просто все это дело, — решается тот, и рука Коннора даже не вздрагивает — движения все такие же размеренные и спокойные. Это дело. Которое не дает Гэвину спать по ночам. Трудно говорить о переживаниях, о своей неуверенности — и о том, что Гэвина тоже можно выбить из колеи происходящей в жизни жестокостью. Еще труднее говорить с кем-то, кого эта жестокость — это дело — должна бы задевать гораздо сильнее. Но Коннор не двигается с места и молчит, а ночью, в темноте, за гранью усталости откровенничать как будто легче: это словно какие-то барьеры дают слабину, когда Гэвин так долго пытается уснуть и при этом не видеть кошмаров. — Когда все это кончится? — бормочет он, пока цветные пятна на потолке собираются в изуродованные лица и прочие ужасные вещи. — Когда в андроидах начнут видеть людей? Слишком откровенно. Но Коннор ведет ладонь вверх, останавливая над сердцем — оно толкается навстречу его пальцам, потому что Гэвин как будто открыт. Консервная банка, из которой вот-вот вывалится все, что днем глубоко скрыто. Так иронично, что он называет жестянкой Коннора. — Ты работаешь с убийствами много лет, — говорит Коннор с мягкой безжалостностью, — если люди увидят в андроидах людей, то станет еще хуже. Он чудовищно прав. Хотя куда уже хуже. — К счастью, такого не произойдет, — добавляет Коннор. Гэвин с трудом переворачивается на бок, и они лицом к лицу, между ними только цветные пятна и усталость, слишком мало пространства и в то же время слишком много посторонних мыслей. Коннор закидывает колено ему на бедро, обнимает его лицо руками — прикосновения так нежны, что на глаза Гэвину наворачиваются слезы, а может, он просто слишком хочет спать. Губы на губах Гэвина кажутся скорее сном, чем реальным поцелуем. — Этого не произойдет, — повторяет Коннор, и речь — кажется — уже не о потенциальной смертоносной толерантности людей. Его лицо, когда он отстраняется, чтобы заглянуть Гэвину в глаза, такое же чистое и идеальное, как обычно, ни следа ужасов из распаленного бессонницей и страхом воображения Гэвина. — Я обещаю. Он снова прижимает губы ко рту Гэвина — легко и целомудренно, — касается его носа, лба, и Гэвин вжимает лицо ему в шею, вдыхая запах. Ему кажется, он качается на волнах, то погружаясь под поверхность воды, то снова всплывая, медленно и безмятежно, и вокруг нарастает тихий равномерный гул. Гэвин закрывает глаза, но никаких пятен больше нет. Это шум океана, шелест волн — бесчисленных галлонов воды, убаюкивающих Гэвина. Коннор проигрывает звук, понимает Гэвин с огромным опозданием, но сон смыкается над ним. Ему снится море, никаких изуродованных лиц, пятен и кошмаров, но он предусмотрительно не выпускает спасательного круга. С ним Гэвин не боится утонуть.