Первое впечатление

      Кисточка для письма в его руках словно не слушалась, словно так и стремилась, помимо его воли, пролиться темными чернилами на лист рисовой бумаги, словно желала стереть начертанное столь неподобающим способом. Над этим свитком Ши Уду провел весь вечер и почти половину ночи, но иероглифы никак не желали складываться в слова, а слова – в предложения. И плотный, белоснежный лист, был исписан лишь наполовину, хотя, казалось бы, что такого сложного в том, чтобы набросать подробности выполненного обращения, и просто отправить этот свиток с одним из своих помощников к Императору Небес. Но нет – даже иероглифы получались не ровными и аккуратными, как ему всегда было свойственно, а тягучими и темными, как если бы чернил было слишком много, а желания писать не было вовсе.       Ши Уду недовольно поморщился и отложил кисточку в сторону – бесполезно, он лишь потратит время, но не допишет этот свиток все равно. Кисточка для письма опустилась на подставку из светлого дерева с негромким шорохом, и Ши Уду, зябко поежившись, потянулся поправить свою теплую накидку с меховым воротом. Пальцы зарылись в густой, теплый мех, запутались в нем, как если бы он окунулся ладонями в пушистый снег, неожиданно оказавшийся теплым вместо ледяного. Ему не хотелось отпускать ворот, не хотелось возвращаться к делам, не хотелось упускать это ускользающее ощущение под пальцами. Зима истаивала, и стремительные, звенящие потоки воды лились все чаще, а холод накрывал все вокруг ледяной дымкой все реже, но ночи по-прежнему были холодными. Даже здесь, в Небесной столице.       Масляная лампа на низком столике мерцала золотистым и рыжеватым в полутьме ночи, вокруг нее вились ночные мотыльки, крупные и мохнатые. Шелестели плотные крылья, то и дело касаясь прозрачного стекла, беспрерывно шевелились густые, зубчатые усики. Раньше Ши Уду бы этому удивился – вот откуда было взяться мотыльками посреди зимы? Но теперь он воспринимал это лишь как еще одну прихоть Небес, как еще одно, необъяснимое, и недоступное миру обычным людей, искажение. Как перевернутую луну здесь, или дождь, временами начинающий идти снизу вверх. И было в этом что-то правильное и неправильное одновременно. Они ведь больше не были людьми, хотя и оставались столь похожими на них и внешне, и сутью. Они больше не принадлежали обычному миру, хотя изначально и могло показаться иначе, хотя это сложно было осознать даже потом, по прошествии бесчисленных лет.       Хотя для Ши Уду пребывание на Небесах исчислялось все же не годами, а месяцами – всего несколько месяцев прошло с того момента, когда он так опрометчиво отправился в Тунлу. И немногим больше прошло с того момента, когда он впервые оказался на главной улице Небесной столицы, на ее светлом, уходящем в серебро гравии. Ошеломленный и подавленный, он никак не мог прийти в себя, никак не мог уловить, что ему говорят, и о чем его спрашивают, никак не мог заставить себя подняться с этих нагретых солнцем мелких камешков. Вода, много воды, слишком много воды. И это пронизывающее, бесконечно болезненное ощущение.       И за все эти месяцы, прошедшие с Тунлу, Демон Пустых слов не появлялся ни разу, ни разу Ши Уду не довелось столкнуться с темным, окутывающим его туманом. Ни разу не довелось вновь ощущать весь страх Цинсюаня, всю его скованность – и всю невозможность хоть что-то изменить. Ни разу не довелось услышать этот мерзкий, отвратительный шепот, что предвещал лишь тьму, и вопросы без ответов. Эта тварь знала, слишком хорошо знала, что соваться к Ши Уду бесполезно, что он и раньше был бессилен против него, а теперь и вовсе не мог ни приблизиться, ни хоть как-то повлиять на него. И вся его ярость, вся его злость обрушивалась на Цинсюаня.       А теперь эта тварь объявилась вновь.       В тот момент, когда Ши Уду уже начало казаться – когда он невольно начал допускать такую мысль – что, возможно, Демон Пустых слов больше не посмеет приблизиться к Цинсюаню. У Ши Уду не было ни единого повода так думать, ни единого намека, ведь никогда раньше Демон Пустых слов не оставлял свою жертву, не забывал про нее, и находил к ней дорогу, вновь и вновь. Так что эти потаенные желания, эти смутные ожидания не несли в себе ничего, помимо зыбкого, как речной туман, предположения. Что, возможно… Что, вдруг…       Но все это развеялось в одно мгновение, когда перепуганные помощники, запинаясь на каждом слове, путаясь, замолкая постоянно в нерешительности, словно неуверенные в том, что говорят, сообщили ему. Сообщили, что Цинсюань спрыгнул с той проклятой башни в мире обычных людей. Той башни, среди нарядных золотистых и нежно-зеленых лент, и крохотных колокольчиков, переливисто позвякивающих на ветру, в которой он привык пить вино, неспешно потягивая прозрачный, искрящийся на солнце напиток из спрятанной в ладонях чаши. Той башни, расположенной на северной окраине поселка, что почему-то всегда так притягивала его к себе – чем? Возможностью вкусить терпкие, с тончайшим фруктовым оттенком вина? Возможностью весело провести время, забыв о Демоне Пустых слов, и той тьме, что всегда его сопровождала, о его хищных, полных ненависти словах, о его ледяных прикосновениях? Возможностью вновь встретиться со старыми приятелями, словно ничего не изменилось, словно ему нравилось ощущать себя самым обычным человеком?       Ши Уду не знал ответа на этот вопрос.       Ему не нравились эти вылазки.       Ему не нравилось это глупое, совершенно бессмысленное желание Цинсюаня постоянно спускаться в мир обычных людей.       Ему не нравилось, что развлечениям и своим слабостям Цинсюань потакал куда больше, нежели делам, и необходимым, пусть и скучным вещам.       Но больше всего ему не нравилось, что, именно спускаясь каждый раз, Цинсюань оказывался наиболее уязвимым перед Демоном Пустых слов.       Конечно, это были мнимые, возникшие непонятно откуда опасения – Ши Уду догадывался, что для этой твари не было преград в том, где застать врасплох свою жертву. Иначе все закончилось бы после того, как Ши Уду забрал Цинсюаня с собой, на Средние небеса. Но ничего не закончилось, и это означало лишь то, что подобным его не остановить. Но почему-то Ши Уду все равно упрямо казалось, что все эти поселки, таверны, постоялые дворы мира обычных людей – то, чего стоило избегать. То, что неким непостижимым образом притягивало, привлекало Демона Пустых слов сильнее, чем обычно. И что именно спустившись, Цинсюань оказывался столь уязвим, столь подвержен влиянию этой твари.       Ши Уду закусил губу и отодвинул дальше, едва не уронив со столика, так и недописанный свиток. Бесполезно. У него все равно не получится заставить себя вывести еще хоть один иероглиф, еще хоть одно слово, еще хоть что-то, отдаленно напоминающее его привычную собранность и аккуратность при начертании ровных строчек, вобравших в себя подробности выполненного обращения. Стоило ему стиснуть в руках кисточку для письма, как она начинала подрагивать, не слушалась, не подчинялась. И все мысли затапливало лишь воспоминание о бледном, перепачканном потом и грязью лице Цинсюаня, когда Ши Уду нашел его возле подножия башни.       Что эта тварь посмела ему сказать?       О чем?       Каких слов, какой лжи оказалось достаточно, чтобы заставить Цинсюаня сделать это?       Злость, ярость, отчаяние – все это Ши Уду ощущал так ярко, так пронзительно, пока бежал, подхватив Цинсюаня на руки, к ближайшему полю Сжатия тысячи ли. Его ладони подрагивали, а духовная сила не желала подчиняться, и заливала все вокруг неудержимым потоком, когда он пытался вывести давно знакомые сплетения линий Сжатия тысячи ли. Давно знакомые, ставшие привычными, выведенные столько раз, они вдруг оказались чем-то недоступным, они искажались и перемешивались, как если бы Ши Уду вовсе не владел этим заклинанием. Как если бы его духовные силы, подобно затхлым, мутным водам, пересохших рек Тунлу, были слабы и бесполезны. Как если бы он и вовсе не умел ими пользоваться.       И запоздалое понимание, что, если бы он не забрал Цинсюаня с собой на Средние небеса – сразу же, немедленно, едва-едва перестав ощущать во рту привкус крови и ледяной, озерной воды – Цинсюань вряд ли бы выжил после такого падения. Он не был божеством, но и обычным человеком быть перестал. Его духовные силы, что принадлежали Ши Уду, конечно, не могли сравниться с духовными силами тех небожителей, что обладали поистине безграничным влиянием, и окутывали себя величием и властью наподобие богато украшенных золотом шелковых одежд. Но этих духовных сил хватило, чтобы Цинсюань, хотя и покалечился так серьезно, все же не погиб, не достиг того, к чему так стремился, так подталкивал его Демон Пустых слов.       Не прошло и пары дней, как люди наименовали эту башню Башней пролитой крови.       Перешептывались между собой, жадно и испуганно, что это место овеяно сумраком и обманом. Что лучше избегать его. Что демоны, что таятся за этими древними стенами, коварны и опасны, и могут утянуть за собой столь глубоко, столь низко, что и не выбраться, не вернуться. Что ночные тени, оседающие на разноцветных лентах, и чашах с прозрачно-золотистым вином, и праздничном убранстве комнат – и есть истинная сущность этой башни, скрытая под всеми этими мнимыми развлечениями. И даже не представляли, даже не догадывались за своими разговорами, наполненными сомнениями и опасениями, насколько близки они были в своих словах к тому, что произошло, к тому, почему Цинсюань так поступил.       Но хуже всего было то, что, едва Цинсюань очнулся, едва пришел в себя – дрогнули слипшиеся от пота ресницы, мучительно скривились пересохшие, искусанные губы, ладони, покрытые ссадинами, судорожно сжались на покрывалах и простынях – как они поругались, да так серьезно, как не ругались давно. Сколько бы Ши Уду ни задавал вопросов, сколь бы ни пытался узнать, что же такое посмела сказать Цинсюаню эта тварь, чтобы заставить совершить его поступок, столь безнадежный и опрометчивый, в ответ он не услышал ни слова. Цинсюань сердился, Цинсюань упрямился, Цинсюань отвечал ему резко и коротко – но так и не захотел ни поведать, ни хоть как-то объяснить произошедшее на башне.       Воспоминание об этом моменте отдавалось внутри тягучей, тревожной тяжестью, и Ши Уду нахмурился и помрачнел еще больше. Ничего удивительного не было в том, что у него не получалось ни сосредоточиться на написании свитка, ни заниматься привычными, повседневными делами, ни думать хоть о чем-то, помимо осунувшегося, растерявшего всю свою яркую радость Цинсюаня, с разметавшимися по подушкам волосами, запертого в его комнате.       И ничего удивительного не было в том, что Ши Уду распахивал высокие, украшенные резьбой по светлому дереву створки дверей в эту комнату гораздо чаще, чем того требовали обстоятельства. Он знал, слишком хорошо знал, что снадобье действует долго, так долго, что не было никакой необходимости наведываться к спящему Цинсюаню, что он все равно не проснется теперь раньше, чем закончится действие этого снадобья, что ему необходимо спокойствие и время, что лишь они исцелят и помогут. Разумеется, все это Ши Уду знал.       Но никак не мог заставить себя не делать то, что он делал. Не заходить в эту комнату, что тонула в полумраке, освещаемая зыбким золотом свечей. Не вглядываться в это лицо, что всегда озаряла улыбка, а теперь бледное и уставшее. Не касаться ладоней, поправляя чуть съехавшие повязки. Не оставаться долго, намного дольше, чем это имело смысл, и было необходимо.       Вот и теперь Ши Уду, еще немного посомневавшись, и задумчиво повертев в руках плотную рисовую бумагу так и не дописанного свитка, все же отложил его в сторону, туда, где расплывался золотистыми бликами свет масляной лампы, и шелестели мохнатые крылья ночных мотыльков. Поднялся из-за низкого столика, вновь поправляя меховой ворот теплой накидки, что так и стремилась сползти с плеч, словно не слишком ему подходила. Желание навестить спящего Цинсюаня затмевало любые разумные доводы, и Ши Уду позволял этому желанию откинуть прочь все прочие дела и тревоги, позволял вести за собой и нашептывать сумрачные слова о Демоне Пустых слов, и его возможном появлении.       И эти слова, эта призрачная возможность раз за разом заставляла Ши Уду падать в свои же воспоминания и тонуть в них, тонуть в них бесконечно. Хотя он и понимал, что на какое-то время, хотя бы на какое-то время от этой твари удалось избавиться. В тот день, когда все случилось, едва устроив Цинсюаня на постели, среди разбросанных в спешке и беспорядке подушек и покрывал, Ши Уду кинулся к целителям. Не стал отправлять к ним помощников – эти недоразумения всегда были столь нерасторопны и бесполезны, что ему дольше пришлось бы объяснять, кто именно из целителей нужен, и почему. Не стал пытаться связаться с целителями по сети духовного общения – на это тоже ушло бы немало времени, пока ему удалось бы объяснить, что произошло, во всех подробностях и деталях. Он помнил тот разговор с ними так отчетливо, так ярко. Как если бы прошла всего пара мгновений, а не дней. И их серьезные, наполненные тревогой вопросы. И свои сбивчивые, жалкие ответы.       А после, когда Цинсюань очнулся, он отказался не только рассказывать о случившемся, но и принимать оставленное целителями снадобье. Снадобье, что пахло горьковато и терпко, и казалось темным, почти черным, хотя на просвет в нем то и дело вспыхивали и гасли золотисто-зеленые искры. Снадобье, что должно было помочь Цинсюаню погрузиться в сон, и быстрее поправиться. Ши Уду пришлось влить в него это снадобье едва ли не силой, после невыносимо долгих препирательств, и постели, залитой этим терпко пахнущим травами снадобьем.       - Я не стану это пить, гэ! Не стану! Ты не понимаешь… Ты не понимаешь!       Голос – надломленный, слабый.       И столько упрямства.       И нежелание ничего объяснять.       Цинсюань лишь отталкивал чашу со снадобьем, лишь заставлял его разливаться все больше и больше, темно-зелеными брызгами по подушкам, покрывалам и одеялам. Было в этом что-то неправильное, ненужное, но Ши Уду поступил бы так снова и снова. Хотя и знал, слишком хорошо знал, что, как только Цинсюань проснется от действия этого снадобья – они поругаются вновь, и наверняка серьезнее, чем до этого. Из-за того, что Ши Уду посмел заставить его выпить снадобье. Из-за того, что не стал слушать все эти выкрики надломленным, усталым голосом. Из-за того, что не стал подчиняться желанию Цинсюаня просто оставить его, как есть, не трогать, не прикасаться, не подходить.       Они и раньше, бывало, ссорились – не слишком часто, в основном из-за всяких глупостей и досадных мелочей, но никогда – так серьезно, так глубоко. И что-то подсказывало Ши Уду, что в этот раз все иначе, и в этот раз он перешел, вынужден был перейти ту грань, что отделяла те ссоры, когда достаточно было просто позволить Цинсюаню остыть – и он сам придет как ни в чем ни бывало, от той ссоры, после которой потребуется время, и время, вероятно, длительное.       Ши Уду задумался слишком глубоко, слишком мрачно – и упустил момент, когда в комнате, окутанной ночными тенями, бесшумно и незаметно появился Пэй Мин.       - Пэй-сюн? Ты разве еще не на задании?       За время, прошедшее с той неловкой для Ши Уду встречи в Тунлу, среди этих затхлых потоков, среди опутанных скользкой, расползающейся тиной камней, и разлетевшихся серебряными брызгами сломанной заколки, они сблизились, и сблизились настолько, что это обращение Ши Уду использовал, даже не задумываясь, как что-то само собой разумеющееся. И получал в ответ ставшее столь же привычным «Шуи-шисюн».       Ши Уду никогда бы не подумал, что у него найдется столько общего с одним из Богов Войны. Они всегда казались ему недалекими, сосредоточенными лишь на пустом бахвальстве, оружии и собственной силе. Силе, что, может, и была впечатляющей, но ограничивала и замыкала их в каком-то собственном, им одним доступном мире, что не слишком-то интересовал всех остальных. Но проводить время с Пэй Мином – изначально совсем редко, только если позволяли дела, а после все чаще и чаще – оказалось не так уж и плохо, хотя скажи о таком кто Ши Уду раньше, он бы не удостоил этого жалкого наглеца не только ответом, но и даже взглядом в его сторону.       Это было странно.       Это было неожиданно.       Это было увлекательно.       И совсем не похоже на него.       - Должен быть. Но разобрался с заданием немного раньше, чем предполагал, - Пэй Мин усмехнулся – как-то непривычно, незнакомо – и шагнул ближе, почти вплотную, так, что Ши Уду ощущал тепло его тела и терпкий, древесно-дымный запах. Запах, совсем не похожий на терпкий запах снадобья, что предназначалось Цинсюаню – нет, совсем нет, тот запах был наполнен тревогой и горьковатыми, чуть пожухлыми травами. Этот же казался пронизан прохладой и льдистой водой горных озер, хотя Ши Уду и не знал точно, в какие места привело задание Пэй Мина в этот раз. – Как он? – вдруг спросил Пэй Мин без всякого перехода. При этих словах от его недавней усмешки не осталось и следа. Пэй Мин разом стал серьезным, откинув свою всегдашнюю беспечность, в его лиловых, кажущихся почти черными в полумраке комнаты, глазах вспыхнули и погасли призрачные искры – то ли отсветы масляной лампы, то ли отражение его собственного беспокойства.       Пэй Мин знал, узнал сразу, когда Цинсюань спрыгнул с этой проклятой башни. Ши Уду, словно во сне, слушал обеспокоенные голоса целителей, пытался понять, не требуется ли от него что-то еще, кивал, соглашаясь с их словами, почти неосознанно, почти не в состоянии уловить их ускользающий смысл – и пытался связаться с Пэй Мином по личной сети духовного общения. Отозвался он далеко не сразу. И по тому, как дрожали и колебались духовные силы, как прерывисто лились они подобно водам штормового моря, Ши Уду догадался, что Пэй Мину предстояло иметь дело с демонами. Ведь именно их духовные силы, такие сумрачные и темные, пропитанные яростью, гневом и ненавистью, поглощали собой духовные силы небожителей. И не позволяли использовать ни сеть духовного общения, ни даже поле Сжатия тысячи ли, если демон обладал уровнем, превосходящим низших, мало на что способных демонов.       А потом, сквозь эту темноту и штормовые волны, Ши Уду услышал удивленное «Шуи-шисюн?»       Но это было раньше, как будто минули бессчетные годы, хотя прошло всего несколько дней, а теперь Пэй Мин ждал ответа на свой вопрос, и еще множество других, невысказанных, явственно читались в его взгляде, и Ши Уду произнес коротко:       - Спит.       Пэй Мин потянулся к нему, почти прижался всем телом, и на какое-то мгновение Ши Уду показалось, что он сейчас обхватит его за плечи, притянет к себе, еще ближе, совсем близко, так что их пряди – его, удерживаемые уже другой заколкой, на этот раз из светлого золота, и Пэй Мина, собранные в высокий хвост – перемешаются, перепутаются, так, что и не отличить будет, где чьи, а расстояния между ними не останется вовсе. Странная, нелепая, непонятно откуда взявшаяся мысль, заставившая Ши Уду вздрогнуть. Заставившая его почувствовать предвкушение. И это было совсем уж невозможно.       Но Пэй Мин не сделал ничего подобного. Лишь поправил теплую накидку Ши Уду, что сползла с одного плеча, а он и не заметил. Поправил, касаясь бережно, осторожно - расправил чуть сбившийся, светлый мех ворота, затянул растрепавшиеся шелковые завязки, устроил удобнее на плечах мягкую, теплую ткань. Задержался так, близко-близко, немного дольше, чем того требовал момент, и чем позволяли правила приличия, а потом вновь отстранился, вновь оказался дальше, как ни в чем ни бывало.       И все же что-то смутно беспокоило Ши Уду, какая-то мысль – отдаленная, сумрачная, на самом краю сознания – нашептывала нечто едва уловимое, невозможное, но тревожащее его все больше с каждым мгновением. Словно Пэй Мин ощущался как-то иначе, как-то совсем не так. Холоднее – как если бы его духовные силы принадлежали демонической, а не божественной, ауре, что таила в себе лед и темноту, ауре, пронизанной ложью и ненавистью. Жестче – как если бы не только его аура, но и он сам, его сущность изменились.       «Слишком много всего свалилось за недавнее время, вот мне и кажется то, чего быть ну никак не может».       Ши Уду провел ладонью по лицу, откидывая мешающиеся пряди, что щекотно касались щеки и шеи, и попытался отгородиться от этих мыслей и ощущений, навязчивых и нелепых, о ауре Пэй Мина и его духовных силах. Усталость неожиданно навалилась на него всей своей тяжестью, не хотелось ни думать, ни тонуть в сомнениях, ни окунать кисточку для письма в чернила, тягучие и неподдающиеся, что никак не желали выводить все эти бессмысленные иероглифы и ненужные слова. Невыносимо сложно было даже просто оставаться в этой комнате, просто отвечать на вопросы – высказанные, и догадываться о невысказанных. Немыслимо было знать, что эта тварь по-прежнему бродит где-то рядом, где-то поблизости, и с какой поразительной легкостью ей удается раз за разом толкать Цинсюаня все ближе к краю, к той пропасти, вернуться из которой будет невозможно.       Но Ши Уду все же потянулся – медленно, осторожно, не желая впутывать в это безумие Пэй Мина – к его ауре и духовным силам. Он ожидал, наверно, чего угодно - что это окажется демон, и ледяной поток чужой духовной силы захлестнет его с головой, заставит отшатнуться, и выверенным, привычным движением выхватить веер, раскрыв с негромким шорохом его бумажные звенья и обрушив на демона потоки воды. Что это окажется не просто демон, а сам Демон Пустых слов, что осмелился явиться сюда под украденным обликом, что посмел спрашивать о Цинсюане, и тогда Ши Уду вытянул бы не веер, а меч из серебристых, тонких ножен, чья сталь уже однажды пригодилась ему в Тунлу.       Но нет, ничего подобного. Ни льда демонической ауры, ни тьмы, что окутывала Демона Пустых слов, ни холода присутствия демонов, способных принимать чужой облик. Лишь ставшие давно знакомыми и ощущающиеся столь привычно духовные силы Пэй Мина – алое, мерцающее тепло, что отражалось закатными отсветами на витиеватых линиях Сжатия тысячи ли, когда он прикладывал ладонь к начерченному заклинанию, и на его мече во время сражений, как тогда, в Тунлу, когда лезвие пронзило громаду водного демона.       Ши Уду мысленно упрекнул себя за недоверие и уже собирался предложить Пэй Мину устроиться на диване, ведь так разговаривать будет и удобнее, и ближе. Зачем ему нужно это ближе Ши Уду предпочитал не задумываться. А потом понял, что Пэй Мин, словно прочитав его мысли, уже и сам опустился на этот затянутый светлым шелком диван. Еще и предварительно откинул в сторону мешающиеся подушки, не особо с ними церемонясь. И оставил рядом с собой ровно столько места, чтобы Ши Уду мог опуститься с ним рядом, но при этом не оказаться слишком далеко.       - Ты так и не смог его отыскать? – вопрос прозвучал так мрачно, так безнадежно, что Ши Уду невольно поморщился, недовольный собой и своими ожиданиями. Он знал, слишком хорошо знал, сколь изворотлив и труслив Демон Пустых слов, сколь обманчивы его пути, и как сложно с ним столкнуться, если он сам того не желает. Эта лживая тварь никогда не являла себя просто так, и никогда не явила бы себя тому, кто превосходит его по силе и навыкам.       И все же, несмотря на все это, Ши Уду рассказал Пэй Мину. Рассказал о Демоне Пустых слов, о Цинсюане, и о том, зачем он на самом деле отправился в Тунлу, с не слишком подходящим клинком, сопровождаемый насмешливыми перешептываниями Богов Войны. Он не собирался рассказывать о подобном, вовсе нет, эта тайна, темная и порочная, принадлежала лишь ему, и затемняла лишь его. Ши Уду бы никогда не сделал этого ради себя. Никогда. Но ради Цинсюаня он готов был сделать что угодно, совершенно что угодно. И кто, как не Пэй Мин, мог противостоять демонам, разбирался в их проклятой сущности и сражался с ними бесчестное множество раз и на склонах Тунлу по приказу Императора Небес, и в тех заданиях и обращениях, что доводилось ему выполнять.       - Эту тварь почти невозможно встретить и сразиться, если он сам того не пожелает, - Пэй Мин медленно покачал головой, во взгляде темно-лиловых глаз мелькнула досада, смешанная с чем-то еще, чем-то таким, темным и запретным, о чем Пэй Мин не стал бы говорить вслух. Какие-то мысли, глубокие и тщательно скрываемые, похоже, не давали ему покоя, но высказывать их он пока не решался. Лишь сомкнул пальцы на рукояти меча – крепко, так, что сталь отозвалась негромким шорохом, и тихо звякнул сокрытый ножнами клинок. – Демоны такого уровня – на самые сложные противники, мне доводилось сражаться с демонами уровня Свирепый. Но попробуй его найди. Прячется он отменно, - теперь досада в его словах и его взгляде ощущалась еще сильнее, еще явственнее. Но даже в такой момент Пэй Мин не преминул заметить, что основная сложность состояла не в том, чтобы сразиться, а в том, чтобы отыскать Демона Пустых слов.       И это действительно было так. И в этом Ши Уду убедился там, в Тунлу, когда эта тварь не посмела даже приблизиться к нему, даже показаться в своем затхлом, темном мареве. Нахлынула сонливость и апатия, такие, что желание подхватить одну из небрежно откинутых Пэй Мином подушек, устроиться на ней удобнее и просто заснуть, сделалось почти непреодолимым. Ши Уду усилием воли заставил себя сосредоточиться на настоящем, на разговоре, на несделанных делах, а не на том, чтобы позволить себе эти подушки и эти покрывала.       Он уже заснул однажды прямо при Пэй Мине, прямо в его доме, что предназначался для постельных увеселений с любовницами, и повторять это вновь ему не слишком-то хотелось. Хотя противиться этой сонливости было сложно, почти невозможно, она тянула за собой на глубину, туда, где в толще воды все ощущается искаженным, размытым, ненастоящим. Туда, где воды сомкнуться над тобой, и их ледяной поток накроет тебя, и ты никогда не сможешь вернуться. Ши Уду казалось, что подобное происходило с ним из-за того, как он вознесся. Этот проклятый демон сделал с ним что-то такое, что невозможно было исправить. Что-то такое, что заставляло его духовные силы таять стремительно и неотвратимо, не так, как у остальных. Что-то, что заставляло его ощущать всю эту сонливость, и усталость, и холод.       - Но зато мне довелось узнать кое-что другое, - эти слова, произнесенные медленно, вполголоса, наполненные смутными ожиданиями и опасения, и разом еще больше потемневший взгляд Пэй Мина, заставили Ши Уду насторожиться. Пэй Мин придвинулся к нему еще ближе, еще теснее, хотя, казалось, что расстояния между ними так не осталось. И одно это подсказывало, что сказанное касалось чего-то такого, о чем не следует знать посторонним, и о чем не стоит высказываться открыто. – Тебе известно о свитке с Заклинанием смены судеб?       Вопрос прозвучал так неожиданно, так из ниоткуда, что Ши Уду растерялся на мгновение, а после отрицательно покачал головой.       - Что оно позволяет сделать?       - Ну, это Заклинание, насколько я понял, - Пэй Мин задумчиво подергал себя за пряди, что ниспадали на плечи, укрытые теплым плащом – еще одна небольшая привычка, что подметил Ши Уду. – Позволяет поменять судьбу с любым из мира обычных людей. Ты же понимаешь, что это означает? - ладони у Пэй Мина были грубоватые, шершавые, все в пересечениях жестких, изогнутых линий – привычные к оружию и к постоянным сражениям. На щеке у него налипла грязь – сероватая с мутной, темной зеленью, с едва уловимым запахом тины и застоявшейся воды. Как если бы он выполнял обращение неподалеку от одной из обмелевших, покрытых подтаявшим слоем льда рек. Это было так глупо, так необъяснимо думать о столь несущественных мелочах, когда, возможно, решалось все дальнейшее. Но иначе у Ши Уду почему-то не получалось.       - Может, тебе заодно поведали, где можно получить этот свиток? Ведь вряд ли он находится среди всех этих бесконечных свитков Лин Вэнь или в собрании свитков Императора Небес, - прозвучало это насмешливо, так, как если бы Ши Уду вовсе не заботило, будет принадлежать ему этот свиток или нет. Это было не так, совсем не так. Но действовать нужно было немедленно, не теряя ни мгновения, ведь Демон Пустых слов подобрался близко, так близко, как никогда раньше. И Ши Уду опасался услышать возможный ответ.       Но услышал он совсем иное.       - Конечно, поведали, - заверил его Пэй Мин, ничуть не усомнившись, что Ши Уду и сам об этом догадался, так, словно разговор касался чего-то незначительного, само собой разумеющегося. – Полагаю, тебе не нужно объяснять про Призрачный город? – и, получив утвердительный кивок, продолжил. – Некий демон использует этот свиток как ставку в Игорном доме Призрачного города.       При этих словах Пэй Мин вновь неосознанно стиснул рукоять меча, чуть потянул его из ножен. Словно лишь упоминание о демонах заставляло его испытывать нечто сложно объяснимое, неподдающееся его привычной беспечности. И вот с его бы? Ведь среди его любовниц демоницы встречались ничуть не меньше, чем божества или девушки из мира обычных людей. Ши Уду слушал эти истории, наполненные похотью, нескрываемым удовольствием и непристойными подробностями, и никак не мог решить, чего в них для него больше – удовлетворения от доверия, которое оказывал ему Пэй Мин, или неловкости от чрезмерной откровенности.       Обсидиановый проблеск клинка заставил Ши Уду удивленно приглядеться – темная, почти черная сталь меча выглядела чуждо, и ощущалась такой же чужой, незнакомой. Он знал, и знал довольно давно, что Пэй Мин никогда не использует один и тот же, особенный меч. Меч, который представлял бы из себя духовное оружие, меч, окутанный его алой, теплой аурой, меч, что невозможно было бы заменить. Но его клинки всегда были созданы из светлой, мерцающей серебром стали, и не были похожи на этот, словно отразивший в себе воды морей, укрытые проклятием, и ставшие призрачными и опасными.       Но в следующее мгновение клинок скользнул обратно в ножны, и Ши Уду отвлекся от своего недоумения, полностью поглощенный только что услышанным. Значит, ставка в Игорном доме Призрачного города? Не то что бы он знал многое о Призрачном городе, и о демонах, что населяли его, и что творили в нем свои непристойности под покровом темноты. И не то что бы он хоть когда-то пробовал играть на ставки. И не то что бы он разбирался в подобных играх. Но теперь выбора не оставалось, и Ши Уду был готов на что угодно, даже на те вещи, которые раньше бы ему показались не то что не стоящими внимания, а и вовсе бессмысленными или слишком ненадежными, такими, что не станешь использовать, когда остаются еще хоть какие-то возможности.       Но время истекало, а помочь Цинсюаню, и избавиться от этой твари как-то иначе у него не получалось, хотя он испробовал столько всего, столько самых разных, самых безнадежных путей.       Тунлу, где его неловкие попытки отыскать Демона Пустых слов привели к тому, что изначально он получил насмешки и перешептывания Богов Войны, и вежливое недоумение Императора Небес. А после столкнулся с теми демонами, что были темны и опасны, и их силы превосходили силы Ши Уду, ведь многим из них была не одна сотня лет.       Всевозможные заклинания, от совсем простых, низкоуровневых, что мог исполнить любой, даже не самый одаренный небожитель, до редких, требующих немалых умений и немалого количества духовных сил. Заклинания, что должны были помочь отыскать эту тварь, но не приносили ничего, ни единого намека на пребывание этой твари, ни единой мелочи, что как-то помогла бы его отыскать.       И Пэй Мин. Пэй Мин, что без всяких раздумий согласился сразиться с Демоном Пустых слов. Что даже не стал задавать лишних вопросов или требовать хоть что-то взамен.       Но все это оказалось бесполезно.       И не принесло ничего.       И опадало теперь пустыми, блеклыми, отцветшими цветами, чьи лепестки рассыпаются в пыль с приближением холодов.       - Откуда ты узнал про этот свиток? – не смог удержаться от вопроса Ши Уду. А потом предположил чуть насмешливо. – Узнал от одной из своих любовниц из мира демонов?       - Можно и так сказать, - в тон ему, так же насмешливо, согласился Пэй Мин. * * *       Призрачный город обрушился на них несмолкаемым шумом многоцветной, разношерстной толпы – демоны, совсем мелкие и слабые, и те, что являли собой существ гораздо более темных и опасных. Призрачные огоньки, что едва-едва осознавали себя, и были слабы и беспомощны, а их зеленоватые, неровные отсветы, казались тусклыми и едва различимыми. И те, кто демонами не были, те, чьи ауры скрывались тщательно и осторожно, те, кому находиться в этом городе было если не запрещено напрямую, то, во всяком случае, крайне нежелательно. И люди. Обычные люди, испуганные и, напротив, самодовольные, одетые совсем просто, без изысков, и обладающие поистине бесценными одеждами, чье золото и роскошь могли поразить любого, даже самого искушенного обывателя. Люди, что стремились к вещам запретным, темным, невозможным. И могли сполна получить все это здесь – или проиграть так же, без остатка.       Полупрозрачный, струящийся подобно воде туман, окутывал улицы Призрачного города, оседал на ветхих крышах крохотных лавок, коих здесь водилось в избытке, и на богато отделанных воротах домов. На скалящихся острыми обломками камней полуразрушенных зданиях, таких, словно кто-то из демонов не удержал свои духовные силы, а, может, и не стал пытаться их удержать. На длинных, извилистых торговых рядах, что тянулись вдоль городских стен, и исчезали где-то далеко впереди, где слой тумана становился гуще, а влажность превращалась в мелкие, прозрачные капли, что напоминали морось или начало дождя.       И освещение улиц в этом городе было не теплым, рыжевато-золотым, как в мире обычных людей, и не серебристо-синим, мерцающим, как в Небесной столице, а темно-алым, с багряными проблесками. Этот свет источали полускрытые занавесями окна домов и приоткрытые двери лавок, и казалось, все вокруг было пропитано и пронизано багряным и алым. И даже дальнее зарево в небе окрасилось в те же цвета, хотя стояла глубокая ночь, которой не принадлежали подобные цвета, и не должны были окрашивать чернильно-черное небо.       Впрочем, общего с обычными лавками у этих лавок было разве что название. Запахи оттуда доносились настолько затхлые, настолько омерзительные, что Ши Уду невольно поморщился, хотя никогда не был излишне привередлив в еде. Но то в еде, а вот то, чем несло от этих лавок, еду напоминало весьма отдаленно. И ему даже представлять не хотелось, что такое могли продавать на этих проклятых улицах города демонов, и какое отвратительное варево, пахнущее столь мерзко, дымилось в этих кастрюлях и чашах. И что двигало теми, кто охотно толпился возле этих лавок, взирая на это подобие еды с вожделением и удовольствием.       Ши Уду вновь поморщился и потянулся поправить маску – длинные синие и серебристые ленты, что украшали маску, спадали на плечи, и их то и дело приходилось откидывать назад, чтобы не мешались. Ши Уду вообще предпочел бы обойтись без всякой маски, он бы и обошелся без нее, и даже ауру не стал бы скрывать – вот еще, было бы ради чего. Но Пэй Мин заявил о том, что в Призрачном городе так принято, столь уверенно и с таким знанием дела, что Ши Уду невольно согласился, немало удивленный подобной осведомленностью. Удивился, а потом усмехнулся, не скрываясь – конечно, где же еще Пэй Мин обычно проводил время со своими любовницами из мира демонов. И обычаи Призрачного города, и все его развлечения, пристойные и не слишком, и все эти сплетения извилистых улиц, он наверняка знал гораздо лучше, нежели кто угодно другой среди небожителей.       Одежды на них тоже были не такие, как обычно – самые простые, без всех этих шелковых подвесок, украшенных переливчатыми камнями, богатой вышивки тончайшими золотыми и серебряными нитями и искусной отделки. Ши Уду, посомневавшись, все же выбрал те единственные одежды, что оставались у него от той, прошлой жизни. Той, в которой он вынужден был считать свои немногие монеты, и решать в некоторые из дней, как лучше разделить рис, чтобы его хватило Цинсюаню. Хотя бы Цинсюаню.       Ши Уду долго разглядывал эти простые, синие с светло-серым одежды, хмурился, вспоминая, и никак не решался. Самая обычная, ничем не примечательная ткань истрепалась, выцвела, но не слишком сильно. И он словно наяву ощущал этот исходящий от нее запах, ледяной запах озерной воды, и холода, что изливался от этого демона. Чувствовал эту воду, что заливала все вокруг, что заставляла одежды липнуть к телу, сковывала движения, не позволяла вытянуть меч из ставших такими неудобными, такими бесполезными ножен.       Он и сам не знал, зачем оставил эти одежды.       Они остановились напротив Игорного дома – даже если бы Ши Уду не знал, где его искать среди бесконечных улиц, широких и ярко освещенных, и совсем узких, крохотных, таких, что и не пройти, освещенных тускло и блекло, а то и вовсе погруженных в ночную темноту – то не узнать это место было невозможно. Вычурное, алое с золотом, слишком аляпистое, слишком кричащее о богатстве и роскоши. Створки дверей, высокие, хищно распахнутые, заманивающие в самые свои глубины, в самую неизвестность, что ждала каждого из решившихся рискнуть в этих обманчиво гостеприимных залах. И стекающиеся неиссякаемым потоком со всего города к этому месту жители. И не только жители, но и те, кто, как и они, решил испытать свою удачу, хотя и не принадлежал ни Призрачному городу, ни миру демонов.       Ши Уду не сомневался, не сомневался ни на мгновение, и уже собирался последовать за этим потоком, ступив на широкие, богато отделанные ступени, когда Пэй Мин потянул его за собой – мягко, но настойчиво, не оставляя ни единой возможности не последовать этому – и толкнул к стене, почти прижав к ней, не позволяя отстраниться. Стена ощущалась шероховатой, ледяной, словно впитала в себя ауры всех этих демонов, всех этих существ, чьи духовные силы не несли в себе ни капли тепла, ни капли света.       - Ты уверен, что хочешь попробовать это сделать? – Пэй Мин оказался так близко к нему, почти вплотную, что Ши Уду стало сложно сосредоточиться на происходящем, на делах, что требовали решения, на том, что ему предстояло. Мнимая близость, мнимое тепло, мнимое желание. Усмешка на маске. Усмешка под ней? Хотя голос Пэй Мина звучал серьезно, обеспокоенно, так не похоже на его обычные, лениво-расслабленные интонации, и вряд ли то, что они собирались сделать, вызывало у него насмешку или привычную беспечность.       - Уверен, - без малейших колебаний отозвался Ши Уду, усилием воли заставляя себя не думать об этой близости, о том, как алые кисточки на маске Пэй Мина щекотно касаются обнаженной кожи его шеи, когда Пэй Мин наклоняется к нему при разговоре, о том, что даже в этих простых, ничем не примечательных одеждах, он выглядит ничуть не хуже, чем в своем богато украшенном доспехе, и теплом, темно-алом плаще.       - Да откуда ты вообще узнал об этом свитке? – вот теперь к обеспокоенности в голосе Пэй Мина добавилось недоумение и досада, но вовсе не это заставило Ши Уду застыть, не веря услышанному. Словно его вновь накрыло ледяной волной северного, штормового моря, что не желало покоряться, и так и стремилось вырвать веер у него из рук, залить водой трепещущие, бумажные звенья, на том, самом первом выполненном обращении. Словно он вновь тонул в этом проклятом озере, увлекаемый демоном на самую глубину, в самую толщу холодной воды, так, что и не вернуться, и не сделать ничего. Словно вновь разлились после зимы несдерживаемым паводком реки, затопив поселок, в котором они жили еще будучи обычными людьми, и он пытался понять, где теперь искать Цинсюаня, пробираясь сквозь неистовые потоки воды.       Медленно-медленно, словно во сне, почти не осознавая, что он делает, Ши Уду все же заставил себя произнести:       - Ты же сам мне о нем рассказал.       - Я тебе точно ничего подобного не рассказывал, - к изначальному удивлению теперь добавилось еще более ощутимое беспокойство, еще большая мрачность. Проходившие мимо демоны посматривали на них, привлеченные странными словами, но ни приблизиться, ни сказать что-либо не решались. То ли не считали нужным вмешиваться, то ли им и своих дел и забот хватало сполна. – Я и узнал-то об этом свитке от тебя, - а после, немного помолчав, прибавил, пряча за насмешливостью беспокойство и некоторую досаду. – Шуи-шисюн, ты совсем не чувствуешь мою ауру? Или не помнишь, как она ощущается? Как ты мог перепутать меня с кем-то?       - У него была твоя аура, - в тон Пэй Мину, все так же непроницаемо отозвался Ши Уду.