Двадцать четыре

— По предварительной оценке число погибших превысило… — Мужчина, что вы на меня навалились! Давайте держитесь! — Это водила виноват! Не людей, а бревна везет! Новости со всеми последними подробностями тонут в жарком споре между пассажирами старенького межгородского автобуса. Мирон выразительно смотрит на Славу: “Я ведь говорил, а ты не верил!”, но тот ни на что не реагирует, смотрит себе в окно на темные тени. В мохнатом капюшоне и маске — разглядеть выражение лица невозможно. Мирон пытается вспомнить, сколько часов они без сна. Они немного поспали еще у него дома. Сколько времени с тех пор прошло? Кажется, что вечность, потому что все последние сутки они протряслись в разного рода автобусах. Интересно, их уже ищут? Не из организации, а друзья, родные? Наверное, да. Впрочем, о чем это он? Нет у них больше ни друзей, ни родных. Теперь они друг другу и семья и близкие. Мирона пробирает холодом от этой мысли. Он незаметно зажимает между пальцев ткань Славиного пуховика. Интересно, что он сейчас чувствует? Наверное, ненавидит Мирона. И себя. И думает, что лучше было умереть, чем оставить маму и сестру наедине с отчаянием и горем. Лично сам Мирон себя за это точно ненавидит, словно это он во всем виноват и без него ничего бы не случилось. Он начинает вспоминать каждый свой шаг, который можно было не делать, который не привел бы потом их к двум продавленным сиденьям в самом конце этой советской развалюхи, которая чудом и молитвами везет их черт знает куда. Они выходят за два поселка до конечной на остановке посреди лесопосадок. Видимо, где-то вглубь ведет дорога в ближайшую деревню, куда поспешила недовольная попутчица, — примерно 20 минут назад они проехали железнодорожный переезд, а это значит, что самое время сменить транспорт. Хорошо бы тут были электрички, чтобы не покупать билеты, не врать про имена и фамилии. Одна надежда, что на маленькой станции никто не станет соблюдать все предписания. И на то, что они не околеют, пока дождутся хоть какой-то транспорт. Переходят дорогу и спускаются в лесопосадку вдоль трассы. Под ногами хрустит замерзшая трава, а колючие голые ветки неприятно царапают одежду. Когда они выходят к станции, на часах уже три ночи. Слава первый поднимается на пустую платформу с убогой лавочкой, закрытой будкой дежурного и едва мерцающей лампочкой. Слава снимает рюкзак и падает на лавку, устало обнимает себя и закрывает глаза, пока Мирон безуспешно старается найти какое-то расписание. — Что там? — Не могу разобрать время это или интервал движения. — Какой? — Каждые 6 часов. Или дней. Мирон возвращается к Славе, снимает свой рюкзак, садится рядышком, Машнов сам к нему прижимается — холодно. — И почему тебя на север потянуло? Говорил ведь ехать на юг. Кто бы нас нашел в Кыргызстане? А там хоть теплее. — А кто нас найдет в Сибири? — Смерть, я так думаю. Пока доберемся туда, точно подохнем где-то. — Слав, — Мирон не заканчивает. Ему нечего сказать. Они молчат какое-то время, Мирон то и дело проваливается в сон. — Я это так просто не оставлю. Я найду их, — голос Славы невыносимо усталый, но спокойный и уверенный. Мирон поворачивается к нему, кивает. — Да, мы найдем их. Слава кивает в ответ, когда до них начинает доноситься далекий стук колес.