Яма и его дрянолин

Вода в реке была ледяная. Она всегда тут такая, старослужащие говорят — даже в самые жаркие дни. С гор течёт. Это и хорошо, что ледяная. Яме было о чём подумать — и думать следовало на холодную голову. Сержант, наверное, в виду имел душевую с прачечной, только Яме плевать на то, что там имел в виду сержант. Ну, отвалит ещё нарядов. Не смешно. После сегодняшнего — не смешно. Лёжа на тёплых камнях в ожидании, пока подсохнет расстеленный тут же комбинезон, Яма думал. И ещё больше, чем нагретые солнцем камни снаружи, грели его изнутри сладкие мысли о том, как он будет убивать Полторашку. Медленно. Не торопясь. Со вкусом. Отрезая по кусочку и наслаждаясь. Или нет. Лучше быстро. Чтобы и дёрнуться не успела. Чтобы сразу бац — и готово. В фарш, в лепёшку, в дерьмо. Моментально и без малейших шансов. Яма больше не хотел здесь оставаться. Лучше снова голодать и мёрзнуть, чем вот такое. Где расположен портал на Большую Землю, он представлял себе довольно смутно, но был уверен, что сумеет добраться. Не пропадёт. Даже без оружия. А там уж как-нибудь кого-нибудь уговорит пропустить. Или по затылку треснет, если уговорить не удастся. Главное — дойти. Он мог бы уйти прямо сейчас. Если бы не Полторашка… Яма знал, что уйди он сейчас и оставь всё как есть — и не видать ему больше покоя. Нигде и никогда. Ни здесь, ни на Большой Земле, ни на Луне даже, если и удастся туда завербоваться. Везде и всюду днём и ночью будет грызть его осознание, что где-то далеко осталась совершенно безнаказанной так жестоко посмеявшаяся над ним мерзкая увечная тварь, недостойная даже называться человеком. И наверняка продолжает хихикать себе, вспоминая… Какой уж тут покой! Прежде, чем уйти, Полторашку следовало убить. *** Следующие четыре дня были самыми длинными в жизни Ямы. Даже когда в шесть лет он подхватил лёгочную лихорадку и почти три недели давился вязким тягучим кашлем, даже тогда дни не тянулись так медленно. И никогда ещё Яме не приходилось столько думать… Самое паршивое, что даже подраться толком ни с кем не удавалось. Смешочки всегда звучали за спиной. Мерзкие такие и никому вроде как лично не принадлежащие смешочки и сдавленные подхихикивания. Когда оборачиваешься, багровея и стискивая кулаки — и натыкаешься на деланно-недоумевающие взгляды. Все на тебя смотрят — но у всех при этом морды кирпичом и губы поджаты в птичью гузку. Этакая непробиваемая кирпичная стена, украшенная неровной линией страусиных жоп. А за спиной тем временем снова прокатывается хохоток, и тянет обернуться уже туда. Но на дне уставившихся на тебя вроде бы таких невинных глаз тоже плещется спрятанный смех, и страусиные жопы дрожат, подёргиваются, готовые вот-вот разродиться круглыми яйцами хохота. Пока ещё сдерживаемого, но стоит тебе только отвернуться… В первые два дня было ещё как-то повеселее. Трижды удалось подразмяться. Два раза ночью, сначала почти сразу после отбоя, не очень серьёзно, так, типа проверочки. А потом — уже под самое утро, в глухой предрассветный час. Наверное, эти любители посмеяться за чужой счёт наивно полагали, что Яма после вечернего успешно отбитого нападения успокоится и задрыхнет без задних ног. И его можно будет взять тёпленьким. Только Яма не совсем уж дурак, чтобы спать, когда в казарме никто не спит, а все только вид делают. Дышат старательно так, похрапывают даже. Глупцы. Спящий человек совсем иначе дышит, и храпит он иначе, Яме ли не знать? Короче, в первую ночь Яма повеселился. Хорошо так. Душевно. Аж почти до нормальности полегчало. И совсем уж ему хорошо стало, когда на утренней поверке двоих недосчитались. Значит, таки удалось серьёзно помять, до лазарета, хотя они и в брониках были почти все. Пустячок, а приятно. Только радость недолго продлилась — на той же утренней поверке Яма рыжего Арика углядел. А ведь вроде сильно тогда поломал, думалось — месяца на два, как минимум, в медсанчасть уложил, а может и вообще на Большую Землю отправил. Так ведь нет же! Вот он, стоит себе, словно ни в чём не бывало, зубы скалит, рыжий недобиток. Такой же щуплый и горластый, как и ранее. И даже зубами не поредевший — вон же как скалится, гад! Непонятно даже, чем весь плац тогда заплевал. И не поумневший ничуть. Стоило этому рыжему засранцу увидеть, что Яма его заметил, как он носом закрутил, словно принюхиваясь, и тут же рожу скривил и руками перед лицом замахал, глаза выпучивая. Как будто бы действительно что-то унюхал непотребное и теперь запах этот мерзкий отогнать пытается. Остальные ржали уже чуть ли не в голос, совершенно не скрывая глумливых ухмылок. При этом на Яму все так старательно не глядели, что никакой возможности не было оскорбиться персонально. Не бросаться же на всех, да ещё и на глазах у сержанта. На тех самых глазах, в которых, обычно свинцово-серых, тяжёлых и тусклых, именно в этот момент живым ртутным серебром заплескался вдруг интерес. Но Яма сунул стиснутые кулаки поглубже в карманы комбинезона — и интерес в глазах сержанта погас, остыл, затвердевая и тускнея до обычного мутно-оловянного состояния. Через минуту уже казалось, что и не было там никогда живого серебра, привиделось просто. В третий раз Яму подкараулили уже днём, за бараком. Там как раз глухой угол между стеной и забором, небольшой такой пятачок, который не просматривается ни с плаца, ни от дежурки, только от временного и уже полуразобранного Ямой сортира и видать. Сюда народ прятался «на покурить», и попахивало тут далеко не только благородным табачком. Сортиром, конечно, тоже несло, хотя им вроде бы уже больше года не пользовались — кому охота над дырой корячиться, когда чистенькие биокабинки на каждом углу? Но и разобрать всё руки не доходили, пока Яма вот под горячую сержантскую не подвернулся. Сам Яма ни никотиновыми «палочками самоубийц», ни куда менее вредной ганджей особо не баловался, предпочитая табак жевательный, прочищающий носоглотку и обостряющий зрение, да и зубам придающий благородный жёлто-оранжевый оттенок. Жевать его можно в открытую, никто и слова не скажет. Если, конечно, не будешь сплёвывать офицерам на ботинок. Так что шёл сюда сейчас Яма потому, что просто хотел отдохнуть. Посидеть немножко в тишине и покое, чтобы не доставали. Но просчитался. За бараком его встретили дружно. В четыре кулака и один тяжёлый армейский ботинок. Вспоминая тот случай позднее, Яма склонялся к мысли, что это была случайность. Скорее всего, никто не собирался подкарауливать именно его. Просто совпало так неудачно. Он был зол и вообще на грани, весь день вертелся, пытаясь поймать заспинный смешок — всегда заспинный, ну вот хоть вконец извертись! Он хотел немножко отдохнуть от этого почти нестерпимого напряжения и постоянных попыток изловить весельчаков с поличным. Он так привык за этот день постоянно оборачиваться, что почти не смотрел вперёд — вот и врезался в этих пятерых, не глядя, да со всей дури. Они голова к голове в этом закутке стояли, плотной кучкой такой, и что-то там делали внутри этой кучки. И настолько были заинтересованы в этом, делаемом, что ни на что вокруг внимания не обращали ну вот совсем. Вот и на Яму не обратили. Кажется, они что-то там просыпали, когда Яма в них врезался. И почему-то среагировали очень бурно, слова доброго не сказав. Возразили действием. Четверо — кулаками, а один — так даже и ногой. Позже Яма пришёл к выводу, что частично и сам был в той потасовке виноват. И даже извиниться хотел. Но не смог вспомнить — кто же из штрафников точно там был. Потому что тогда на глаза ему словно красная пелена упала, его ещё никто и ударить-то толком не успел, а уже дрянолином накрыло. Так разозлился. А в себя пришёл, когда в закутке никого не осталось. Только брызги крови на бетонной плите забора. Да звуки поспешно удаляющихся шагов — не очень твёрдых таких, с подволакиванием, но торопливых… На рукопашку в тот день Яма так и не пошёл. Просидел в закутке до вечернего построения. Хотел и на него забить, но сообразил, что тогда сержант объявит его в розыск. Поскольку вечернее построение — это святое, все самоволки только опосля него планировались. На построении за спиной опять глумливо хихикали, пользуясь тем, что Яма стоит в первой шеренге и обернуться не может. Вечером, когда все прочие штрафники наслаждались короткими часами относительной свободы, Яма разбирал стенку временного сортира, складывал доски аккуратной стопочкой рядом с забором — и думал. Никогда в своей жизни он столько не думал. А тут пришлось.И чем больше Яма думал, тем сильнее огорчался. Потому что по всему выходило, что ни сегодня, ни завтра уйти ему не получится. То есть — ещё как минимум два дня терпеть. Терпеть не хотелось. Хотелось сегодня же ночью придушить Полторашку, а заодно, может быть, наглого Арика, если под руку подвернётся, но вот Полторашку — обязательно и непременно. И валить через забор, сделав всем остальным древний жизнеутверждающий жест. Пусть и не увидит ночью никто, но чисто для себя. Только вот объясняться потом с Ма, почему ей не пришли деньги за этот месяц, хотелось ещё меньше, чем терпеть. А с нею объясняться рано или поздно обязательно придётся. Ма — не тот человек, который способен простить кому-нибудь такую кучу кредитов. Чего доброго, ещё обратно погонит — выбивать. Он ведь месяц почти дослужил, два дня осталось, значит — положено. Нет уж. Проще подождать эти самые два дня. Получить, что причитается, отправить Ма — и только после этого линять. Тогда будет фору целый месяц — прежде чем Ма тревогу поднимет и искать бросится. А за месяц много чего случиться может. Да и бонусы, опять же, капнуть должны, всё не с пустыми карманами уходить. Долго ли это — два дня? Иногда — очень долго… Но зато можно многое успеть. Яма, например, восемь крупных кристаллов раздобыл. И ещё пару десятков совсем мелких. Потому что наплевать ему было на собственную безопасность, напролом пёр, а люди такое чувствуют и поперёк дороги вставать опасаются. Увесистая кучка получилась, никогда ещё у Ямы в кармане столько не брякало. Яма даже считать замучался. И плюс ещё три, что ему по сержантской бонусной карточке вместе с месячным жалованьем выдали. Шахтёры ещё долго будут Ямой детей пугать, это да, хорошо погулял. Душевно. И время заодно скороталось. А сегодня ещё и славную винтовку приныкал. Вообще-то, в ясную погоду, когда атаки подземных монстров не предполагалось, такие вот тяжёлые штурмовые хреновины выдавались лишь под личную подпись и только на время тренировочных стрельб. А потом их полагалось сдавать обратно. И тоже под запись. Но Яма давно уже внимание обратил, что если стрельбы перед ужином, то все торопятся, и дежурный по оружейке в том числе. А потому и не особо тщательно пересчитывает, так, по головам скорее. А уж по списку, как в другие дни, не перед ужином если — не сверяет точно. На ужин Яма не пошёл, хотя есть хотелось зверски. Но Яма уже второй день в столовой не появлялся. И даже не из коварных побуждений оттянуть начало погони, чтобы не сразу поняли и хватились — бесполезно. Поверка ведь до завтрака, на ней отсутствие и обнаружат. Просто делалось тошно при одном воспоминании, как штрафники шуршали подносами, подальше отсаживаясь. И как полз по залу шёпоток с пересмеиваниями — это люди сведущие вводили в курс дела тех, кто раньше не знал ничего. Яма и не предполагал, что такие имелись. Оказалось — довольно много. Ранее. Теперь-то уж точно всем доложили… Мерзко было до звона в ушах и сведённого судорогой горла. Яма не смог проглотить ни куска. Так и ушёл. Ничего, недолго уже. Яма — воин и охотник, перетопчется. Дома иногда неделями голодать приходилось, если год сухой выдался и зверьё далеко ушло. Тут расслабился на дармовых харчах, два дня всего, а желудок подводит, словно последний раз в него что попадало дней десять как, не ближе. Особо Яма опасался за приныканную винтовку — а ну как кто сунется под койку и обнаружит? И потому, побыстрее покончив с разборкой последнего куска сортирного пола, вернулся в казарму и до самого отбоя так на койке и просидел, не поддаваясь на провокации. Соседям довольно скоро надоело прикалываться, предлагая открыть окно и проветрить помещение — тем более что Ямин напарник по отсеку так шутить опасался, а Яма, хотя на подначки и не реагировал, но на всяких мимо проходящих смотрел очень недобро, отчего притормаживать им становилось как-то ну вовсе не в кайф. Шутить же на полном ходу тоже не слишком удобно. Не говоря уж о том, что открывающихся окон в отсеках не было. Только в коридоре. После отбоя Яма заснул почти мгновенно и ничего не опасаясь. Знал, что бить его сегодня не полезут, сил на ночной переход потребуется много, а инстинкт охотника не даст проспать дольше необходимого. Так и случилось. Проснувшись за полночь, Яма несколько минут полежал, прислушиваясь к окружающему. Но всё было тихо. Относительно тихо, конечно, как может быть тихо ночью в помещении с фанерными стенками и вовсю храпящим на верхней койке хмырём-соседом. Хмырь этот, с которым Яма вторую неделю делил отсек, но имени которого так и не запомнил, храпел знатно, с присвистами и постанываниями. И захочешь — ничего кроме не услышишь. Яма осторожно вытащил из-под койки с вечера собранный рюкзак. Довольно тощий, надо сказать — трёхлитровая фляга, которую Яма собирался наполнить из реки, личное оружие, обмотанное запасной футболкой, чтобы не звякнуло не ко времени, моток веревки с раскладной кошкой на конце, пара запасных батареек к личному пистолету. Куртку он не стал упаковывать, сразу надел — это в казарме тепло, жарко даже, а в пустыне ночи холодные. И похрен, что лето. Осторожно вытащил из-под койки винтовку, повесил на плечо. Вынул из-за голенища тонкое лезвие, погрел в руке. Вышел в общий коридор, аккуратно притворив за собою фанерную дверь. Казарма спала. В коридоре было почти светло из-за множества фонарей вокруг плаца и полосы препятствий. Каждые несколько секунд луч вращающегося прожектора падал на казарму, отпечатывая на дверях отсеков белые квадраты окон с чёткостью фотовспышки. Именно из-за этого прожектора даже в самые жаркие ночи двери отсеков невозможно было оставить открытыми настежь — попробуй засни, если в глаза тебе бьют ритмичные вспышки. Из-за неплотно закрытых дверей доносились ночные шорохи, сонное бормотание, храп, шумное дыхание и скрип подвесных рам. Осторожные шаги Ямы ничем не нарушали эту ночную симфонию. Тут главное — ступать неритмично, делая разные интервалы между шагами и замирая невпопад. И тогда не то что усталый человек — но даже и чуткое настороженное зверье тебя не заметит. И потому прикемаривший на посту дежурный даже головы не поднял, когда Яма неслышной тенью скользнул мимо него на женскую половину барака. Это не было запрещено, хотя и не поощрялось. Дома свиданий предлагали к услугам солдат и офицеров отнюдь не только девочек, учитывая, что и среди наемников были далеко не только мужчины. Каждый добывает кристаллы, как умеет. И чем умеет. А женщины-бойцы не меньше мужчин нуждаются в том, чтобы снять стресс и расслабиться. Желательно — с красивым, умелым и хорошо оплаченным мальчиком, а не своим братом-солдатом, который и в казарме надоел до тошноты. Но правил на это счёт не существовало, и среди солдат тоже нередко складывались пары — иногда на одну ночь, иногда и на более долгий срок. А потому Яма не особо опасался быть застуканным ночью на женской половине — наказания за это не грозило. Только вот если его тут сейчас поймают — побег придётся отложить на завтра. А завтра — не факт, что дежурный по оружейке не хватится пропавшей винтовки. Или любопытный сосед не сунет нос, куда его не просят… Отсек, в котором обитала Полторашка, Яма разведал заранее. Третий с дальнего краю. Нижняя койка, как и у него. Это облегчало задачу — тихо убить спящего на верхней было бы сложнее, а тут ерунда. Главное — одновременно полоснуть по горлу и аккуратно придавить руки-ноги, чтобы не дёргалась. А то начнёт биться в агонии — и обязательно кого-нибудь разбудит. Лишние жертвы. Лишний шум. Зачем? Яма же не зверь какой. Третья от дальнего входа дверь была прикрыта неплотно, приглашающе зияя тёмной щелью. Очевидно, из-за жары. Удачно. Осторожно потянув створку на себя, Яма просочился в отсек. Постоял, приучая глаза — по сравнению с темнотой отсека в коридоре было почти светло. Прислушался, пытаясь вычленить из ночных шорохов дыхание двух спящих женщин, разделить их, прочувствовать нужное… Что-то было не так. Яма нахмурился, не понимая ещё. Затаил собственное дыхание, весь обращаясь в слух, даже глаза закрыл… Женщина с верхней койки всхрапнула. Выпростанная из-под одеяла рука свесилась с бортика, чуть не задев Яму по плечу, тот еле успел отшатнуться. Замер, опасаясь, что женщина проснётся. Но та не проснулась, её ровное сонное дыхание отчетливо слышалось в темноте отсека. Одно дыхание… Обида была такая неожиданная и жгучая, что Яма чуть не расплакался. Сел на нижнюю койку, уже не опасаясь, что та скрипнет. Ощупал сбитые простыни. Тёплые. Но при такой жаре это не показатель, может, Полторашка сразу после отбоя ушла, и не вернётся до самого рассвета. Не обшаривать же теперь все отсеки на мужской половине, прислушиваясь под дверью — тут? не тут? Почему-то раньше такой вариант развития событий совсем не приходил Яме в голову. Может быть, потому что сам он Полторашку в качестве женщины не воспринимал совершенно — вот и не мог поверить, что нашёлся кто-то, думающий иначе. Но вот нашёлся же! Притом рядом совсем… Уходить, не убив её, было обидно до чёртиков. Но оставаться — лишний риск. Конечно, есть шанс, что она придёт через пять минут. Ну или десять. Неудобно же дрыхнуть вдвоём на узкой казарменной койке, а вряд ли они там будут до утра развлекаться, никаких сил не хватит. Может быть, всё-таки подождать — хотя бы немного? Очень уж не хочется уходить, оставляя недоделанное… Но она может и совсем не прийти. Вполне. Яма ведь не знает, сколько сегодня ребят в самоволку ушли до утра. Может, у любовника Полторашки сосед как раз и ушёл. И они, натешившись, давно уже дрыхнут друг под дружкой, каждый на собственной койке, со всеми удобствами. Не станешь же проверять все отсеки подряд, светя спящим в лица фонариком… Можно, конечно, вернуться к себе. Тихой тенью проскользнуть обратно мимо дремлющего дежурного. Сунуть рюкзак под койку, и винтовку туда же, раздеться, залезть под тонкое армейское одеяло и притвориться, что никуда сегодня уходить не собирался вовсе. А завтра ночью всё повторить. В надежде, что Полторашка таки будет на месте и всё получится как нельзя лучше. Можно, конечно. Только где гарантия, что она опять не уйдёт дрыхнуть к своему любовнику? Или что сосед, решив пошарить в поисках кристаллов под Яминой койкой, не наткнётся на совершенно неуместную там штурмовую винтовку и не поднимет шум? Или что дежурный по оружейке не хватится недостачи? Нет. Оставаться нельзя. Лишний риск. Уходить нужно сейчас, как это ни обидно… Яма вздохнул, легко поднялся с чужой койки и вышел в коридор, осторожно притворив за собой дверь уже второго за эту ночь отсека.