Яма и его дрянолин

*** …Пришёл в себя Яма от холодной воды, в лицо выплеснутой. Закашлялся, сел — и чуть не взвыл от боли, попытавшись опереться на правую руку. А через секунду и на самом деле взвыл — когда сержант взялся своей рукой за Ямину кисть, словно бы пожать собирался — да вдруг как дёрнет! У Ямы аж искры из глаз посыпались и хрустнуло что-то в локте. Яма вскочил, собираясь обидеться, но ещё точно не определившись — на кого. Не на сержанта же! На такого попробуй, обидься. Себе дороже выйдет. И вдруг понял, что правая рука, до которой раньше и дотронуться было невозможно, не то чтобы шевелить ею, теперь вполне нормально сгибается. Хотя и болит, зараза, но работает вполне нормально. И пальцы шевелятся. Не зря дёргали, стало быть. Всё-таки сержант — мужик не только сильный, но и толковый. Но обидеться на кого-нибудь всё равно очень хотелось. И боль в руке это желание только усиливала. И тут как раз небеса словно бы услышали Ямино пожелание — с ним в спарринг поставили Полторашку. Сам сержант и поставил, Яма аж возликовал от такой удачи. А то, что правая рука болит и надо бы её поберечь — оно не страшно, этой мелкой калечной глисте и одной левой хватит. Сначала всё шло как надо. Яма должен был обороняться, а эта глиста нападать. Она и нападала — яростно и неутомимо, словно взбесившаяся собачонка. А Яма каждый раз её ронял. Аккуратненько так. Левой рукой. Не бил даже — так, отмахивался. Причём и отмахнуться старался поосторожнее, каждый раз получая истинное удовольствие от правильности развития событий и не желая такое удовольствие прерывать слишком быстро. Он — победитель, наверху, а всякая шелупонь — в грязи копошится. Это хорошо. Это правильно. Это вообще единственно верный и неизменный порядок вещей. А то, что сержант раз за разом требовал повторить и теперь молчит неодобрительно… ну так сержант скоро сам поймёт, какую глупость сморозил! Будет Яма ещё тут кланяться перед всякими… перетопчутся! Нагибаться, руки в колени упирать, спину подставлять… Щаз! Зачем Яме учить никому не нужные глупые трюки, если ему и без всех этих заморочек достаточно чуть рукой шевельнуть — и колченогая тля летит на утоптанный плац вверх тормашками? Ай, как красиво летит, просто сердце радуется! Яма специально осторожничал, стараясь ей прежде времени ничего не сломать. Чтобы не оборвать удовольствие слишком рано, чтобы снова и снова наблюдать столь приятную взору картину. А потом сержант приказал им поменяться. Теперь уже Яма должен был нападать, а Полторашка — защищаться. Применяя те самые приёмчики, на которых сержант настаивал. Только Яма-то не дурак! И если ему самому эту трюки на фиг не нужны — это вовсе не значит, что за другими Яма не наблюдал. Ещё как наблюдал! А потому и заметил, что в устроенных сержантом спаррингах всё вовсе не так уж и правильно происходит. И почему-то всегда проигрывает и летит на плац тот, кто нападает. Победа в поединке вообще более ни от чего не зависит — ни от размера бойцов, ни от их силы или тренированности. Вот, значит, в чём подлость этих приёмчиков-то была, не зря они с самого начала Яме так не понравились! Отнять у настоящего мужчины и достойного воина его законную победу? Позволить всякой мелкой гнуси выиграть и наверху оказаться? Не бывать такому! Во всяком случае — не с Ямой. Один раз не считается, он тогда просто сам себе не поверил — чтобы его и вдруг так легко уронили? Но больше — шалишь. А значит — нельзя дать Полторашке кувыркнуться ему в ноги. Надо поймать заранее. И уронить. Что он и исполнил, вид делая, что просто атакует. Отследил самое начало, когда она только-только в наклон пошла, и, в последний момент чуток притормозив собственное движение, от всей души вмазал ногой под рёбра. Она как раз нагибаться начала, так что удар знатный вышел, двоих соседей по пути завалила, пока задницей об утоптанную в камень землю не приложилась. И сержант как раз смотрел. Очень удачно получилось, Яма аж плечи расправил и победительно ощерился, глядя на сержанта намекающе. Должен же тот в конце концов оценить, что Яма не чета всем этим сосункам, Яма — настоящий мужчина и воин. К тому же — воин честный. И на кого сержанту опираться-то, как не на Яму? Только лицо у сержанта — что маска. И глаза оловянные. По таким фиг чего поймёшь. Оценил? Не оценил? — Повторить, — сказал сержант, как-то незаметно оказавшись рядом. — Ты — атакуешь. Сверху. Наверное, всё-таки оценил. И теперь снова проверить решил. На этот раз — на сообразительность. Только зря он Яму за совсем уж дурачка-то держит! Понятно же, что если сказано про атаку сверху — то и ждать Полторашка будет именно атаки сверху. И сможет заранее подготовиться. И встретить нехорошим. А Яма не дурак, он снова снизу ударил. На этот раз коленом в челюсть попал — Полторашка поторопилась и сама напоролась, аж зубы клацнули. Истинная услада для слуха. Когда она снова навернулась мордой в пыль, Яма не смог удержаться и слегка наподдал по откляченному тощему заду — больно уж смешно тот торчал. Кто-то из стоящих рядом штрафников гоготнул — скорее заискивающе, чем одобрительно. Они давно уже перестали отрабатывать атаки-защиты и во все глаза смотрели на Яму. И это тоже было правильным. Пусть вечером Яме снова придётся подчищать чужое дерьмо, но сейчас он был героем. Только вот сержант… Сержант тоже смотрел на Яму. Нехорошо так смотрел. Оценивающе. И вдруг сказал: — Ты не устоишь, если она ударит. Спорим? Яма даже не нашёлся, что и ответить на такую глупость. Только плечи ещё шире расправил, подбородок задрал и руки за спину заложил, грудь выпячивая — бейте, мол, кто пожелает. После такого заявления сержанта ударить Полторашку или хотя бы блок выставить он бы не смог — это себя не уважать и просто трусом перед всеми прочими выглядеть. Да пусть бьёт! Подумаешь! Яму и папаня бивал, бывало, Яме только на пользу шло. А тут — какое-то мелкое недоразумение, тля несчастная! Да у Ямы кулак больше её головы! Угрожал птенчик клюнуть гиену за язык, да разжёванным оказался. Но ноги Яма всё равно пошире расставил и чуть в коленях присогнул, пружиня. Полторашка, конечно, не сержант, чё там у неё за силы-то? Но мало ли… тем более что сержант сказал ей непонятное: — Всем телом. Точка три. Разрешаю, — и по плечу шлёпнул. — Пошла! Яма собрался, приготовившись достойно принять удар, каким бы сильным тот ни оказался. Полторашка с минуту стояла напротив Ямы, сосредоточенно морща лоб. А потом ударила. Немного сбоку, в живот. Странно так, тремя сомкнутыми пальцами, словно и не била вовсе, а просто ткнула по-дружески, щепотью. Удар вышел совсем слабеньким. Но довольно болезненным — по кишкам от него прошла неприятная дрожь, словно мокрой рукой хватанул кабель заземления в потрескавшемся кожухе. Несмертельно, но очень противно. Подлый удар. Наверняка тоже из сержантских приёмчиков. Яма хотел было рассмеяться, показывая, что никакие самые подлые удары ему не страшны. И понял, что не может вдохнуть. И рук поднять тоже не может. Противная ноющая слабость расползалась по груди, плечам, через локти и до самых пальцев, и невозможно было их не то что поднять — шевельнуть даже просто. А боль в боку нарастала, вгрызаясь во внутренности, из просто неприятной становясь мучительной, а потом и нестерпимой. Яма упал — сначала на колени, ноги вдруг сделались ватными, а потом завалился на бок, ничего уже не соображая от дикой, буквально наизнанку выворачивающей боли, засучил ногами. Он бы кричал — но голоса не было… Сколько длилась эта пытка — Яма не мог бы потом сказать. Наверное, не очень долго, иначе он бы попросту задохнулся. Но по внутренним часам прошли века, прежде чем скручивающая внутренности дикая боль начала потихоньку отпускать и Яма смог со всхлипом втянуть в себя воздух. Задышал, мелко и быстро, подтянув колени к животу и прикладывая неимоверные усилия, чтобы не стонать на каждом вдохе и перестать корчиться. — Убедились? — словно через вату донёсся до него спокойный голос сержанта. — Сила — не главное. И тут, словно мало было уже случившегося унижения, к вящему ужасу Ямы его кишечник с шумом опорожнился, вызвав новый приступ веселья штрафников, сбившихся в кучку вокруг. — По местам. Продолжаем работать. — Голос сержанта раздался уже издалека. Вокруг закопошились, зашаркали. Но смешки прекратились далеко не сразу. А кто-то под шумок довольно болезненно пнул Яму тяжёлым армейским ботинком под рёбра. Яма не отреагировал. Продолжал лежать на боку, прижав колени к животу и плотно зажмурившись. Он был бы рад потерять сознание. Он был бы рад умереть. Но боль, как назло, стихала, рассудок прояснялся. Уже можно было дышать без всхлипов и, наверное, шевелиться. Яма слышал отрывистые команды, хриплые выкрики и удары возобновившейся тренировки. Всё это звучало отдалённей, чем раньше — похоже, сержант увёл штрафников к полосе препятствий. Яма лежал, по-прежнему плотно закрыв глаза и вжимаясь щекой в сухую землю. Его трясло. Никогда и ничего не желал Яма так страстно и неистово, как оборвать весь этот кошмар. Умереть или хотя бы потерять сознание — надолго, до темноты, навсегда — ему было всё равно, чем завершится запредельный и совершенно нереальный ужас происходящего, лишь бы завершился он побыстрее. Но ни умереть, ни потерять сознание так и не случилось. А случился сержант, ткнувший ботинком в плечо и сказавший: — Кончай притворяться. И приведи себя в порядок. И пришлось вставать и идти по плацу под насмешливыми и презрительными взглядами тех, кто ещё сегодня утром смотрел на Яму с опасливым уважением. Да что там утром — десять минут назад! Хорошо, что Яма и раньше часто бегал на речку — и купаться, и просто так. Через забор, конечно — и даже не потому, что в самоволку, просто обычно вломак было делать довольно крупный крюк, через забор-то напрямик как раз получалось. Хорошо, что по пути ему никто не встретился. И тем, кто не встретился, повезло, и Яме — грех лишний на душу брать не пришлось.