Он меня не жалеет

«Важна лишь степень искренности, И я говорю тебе мысленное "прости" Нам в этой близости не вырасти, не вырасти…»

От себя самого тошно. Этой мерзлявой паскудной осенью дышать становится больнее. Врач неверным, скорым шепотом в ужасе все повторяет, что легкие Кира напоминают ботанический сад. Цветы спутанными, тонкими стеблями обнимают изнутри его грудную клетку: нежные лилии и гладиолусы облизывают ключицы, кокетливо спускаясь к груди, скромные ромашки и васильки, яркие маки и розы причудливыми узорами оплетают ребра, тут и там обрываясь неровными одинокими стебельками. Они буквально везде. Внутри кровоточат, зацветая, фиалки и гвоздики, хризантемы и пионы и… боже, названия некоторых цветов Кирилл просто не знает. Стебли царапают шипами гортань, а горло забивается листьями и кровью, когда он обессиленно сплевывает тугие комки соцветий в жерло идеально белой раковины. Когда он поднимается, из зеркала напротив смотрит бледное, осунувшееся лицо с лихорадочно блестящими глазами и сукровицей в уголке рта. – Ты в порядке? – стучится в дверь осторожное, – Открой мне. Ледяная вода из крана хлещет на руки, пронзая тысячей маленьких иголочек кожу, когда он судорожно умывается и наспех приглаживает растрепавшуюся укладку. Когда Ви открывает дверь, он успевает нацепить на лицо привычную кривую усмешку. – Что… Вместо ответа Гречкин впивается ртом в пухлые губы, заглушая невыносимо-ебаные вопросы и никому не нужную тревогу в девичьем голосе. Девушка вертится в руках, но когда он стискивает пальцы на ее плечах, одновременно сладко толкаясь языком, она сдается и млеет. Хочется засмеяться – прошел порыв заботы и несвойственной прозорливости, да, девочка? – но смеяться больно. Виолетта красиво стонет, распахивая розовый халат тонкого шелка. Мягкая, податливая, с нежным румянцем на персиковых щеках и теплой кожей талии. А у него в груди вдруг колет так сильно, что приходится открыть глаза. Представить его не получается. – Сука, – рявкает, толкая девчонку на кровать. Резко щёлкает выключатель, он жадно дышит, дрожа всем телом. И комнату заполняет приторно-сладкий запах цветочного варенья. Запах больного дыхания Кирилла. В серых, прозрачных глазах напротив дрожит сырая вода. Девушка подползает к нему, худыми коленями в простынях путается. – Кирилл, Кирилл… На его скулах пятнами горит нездоровый румянец, голубая радужка почти исчезла, в огромных зрачках – отражение расхристанной девичьей фигуры. Потрескавшиеся губы силятся сложиться в улыбку, но вместо нее угадывается оскал. – Что ты принял? – она цепляется губами за татуированный пульс на его ключице, пытается ладонями-лодочками впалые щеки обхватить, но Гречкин выворачивается. – Много чего, – равнодушно и сдержанно, – Неважно. Она отводит взгляд, обиженно закусив губу, слезы дрожат на густых ресницах. Блять, ну почему он не мог влюбиться в кого-то вроде Виолетты? Любить ее было даже социально одобряемо, будто они в ожившей дешевой мелодраме про шлюху и бизнесмена. Ви принимает все без остатка, не бьет по запястьям, не сыплет проклятьями, удобно раскладываясь под сереющим Питерским закатом. Она не просто верит, она не осуждает. Не осуждает, когда он, закатывая глаза, прижимает к ее лицу подушку и шепчет жалко «лешалешалешалеша», не осуждает, когда его выворачивает окровавленными листьями на бежевый ковер гостиной, не осуждает, когда он раз за разом выставляет ее за дверь… – Я тебя люблю, – она всхлипывает, а Гречкин хочет вырвать ей связки. Не потому что он ничего не может сказать ей в ответ, а потому что он и сам также всхлипывал совсем недавно, нарываясь на тишину. Глупые слова опускаются на плечи тяжелым грузом. Пытаясь отвлечься, он шлепает босыми ногами по дорогому паркету. Натягивает джинсы, набрасывает на плечи рубашку, застегивая пуговицы через одну. – Закроешь за собой дверь? Виолетта послушно кивает, поднимаясь. Когда она выходит, подбирая валяющийся на полу чулок, он прямо в одежде падает на кровать и закрывает глаза, медленно выдыхая. Пиздец. Эйфория, возникшая во время утреннего секса, испаряется, привычно уступая место тянущему в груди чувству. Одна из особенностей родственных душ – близость с другими не приносит такого яркого удовольствия, как с ним. Сразу после разрядки чувство вины тонкой пленкой оседает на теле, и справиться с ним не помогают ни виски, ни травка… да ничего не помогает. Парень сжимает и разжимает кулаки. В голове живо вспыхивает образ плачущего Макарова, но Кир почему-то был уверен, что парень сейчас не плачет. Он не плачет давно. Перестал после суда. Кириллу это не нравится до зубного скрежета и сбитых костяшек. Уж лучше б плакал, кричал, устраивал злые истерики, после которых так горячо целовать его недовольные губы. Гречкина устроила бы любая эмоция, даже плескающаяся в серых глазах ненависть, пусть только посвященная ему. Но Леша молчит, терпит, и в последнее время очень-очень часто не берет трубку. Подыхает от такого же сада в легких в заплеванном детдомовском туалете, сворачиваясь в клубочек на грязной плитке, но упорно сокращает встречи до минимума. Киру орать с крыши хочется: зацепи, раззадорь, задень меня, разреши на всё тебе свет пролить, сказать себе разреши. Это не наваждение, не бред, я серьезно, вот весь – к твоим ногам давно и позорно… Он привычно нашаривает разряженный почти до предела айфон под подушкой. Стучит по экрану не глядя – первый номер на быстром наборе. Гудки звучат метрономом, прошивая израненные легкие насквозь. А потом металлический голос вещает о чертовом нежелании абонента отвечать на звонок Гречкина. Кто бы сомневался… Второй номер отвечает почти сразу. – Кир? – в трубке хлопает дверь и щелкает зажигалка. Голос сонный. – Я. – Как ты? – плоская фраза, альтернативно-вежливая замена к «ты еще не сдох?». Вадик говорит почти шепотом, наверняка ежится от сквозняка подъезда и быстро затягивается. У Вадика есть кого случайно разбудить ранним разговором. Вадик не засыпает один в холодной и огромной – Кир сам выбирал, чтоб с размахом и максимальным удобством – постели. У Вадика по утрам не вязкий озноб и простудная хрипотца, а поцелуи в нос и любящие, долгие минеты. Гречкин Вадику завидует, и уже давно может в этом признаться. – Я дерьмово, – Кир отвечает честно, открывая глаза. Потолок начинает вращаться, – Ви только что ушла. Почему все от меня ушли? – Потому что ты мудак. Кирилл смеется, кивая, хотя друг его, конечно, не видит: – Спасибо за честность. После секундного молчания голос абонента наполняется сочувствием и это чертовски раздражает. – Я понимаю тебя, но сейчас ты поступаешь как кретин. Подумай. Пожалей… – Нихуя, – парень остервенело качает головой, проговаривая по слогам, – Ни-ху-я. Он меня не жалеет. Пусть тоже чувствует. Слова жгут рот. Скорее всего, Макаров задыхался и мучался на другом конце города, когда он вжимал Виолетту в матрас. Это больно, но не больнее подчеркнутого равнодушия. За большим, панорамным окном теплится промозглый рассвет, и Кирилл разворачивается, рассматривая утыканный шпилями старых зданий горизонт. В трубке кашляют. – Старая песня о главном. Он заслуживает такого? Старик, ты… Айфон летит обратно под подушку, мигая и разряжаясь. – Пошел и ты нахуй, Вадик, – четко произносит Гречкин в пустоту утра.

***

Если б можно было поставить воспоминание на репит, в голове Гречкина сутками мелькало бы расслабленное лицо Макарова. Мелькали бы облегчающие жизнь, редкие минуты наедине, в которые пульс не лупил по затылку противными молотками, и дышалось легко. На смену редким случайным встречам, как было полгода назад, пришли минуты обязательных еженедельных посещений, которые отец вымолил-выкупил у поджимающей губы директрисы. Он бы и самого Лешу так выкупил, отобрал, украл и приковал к батарее в спальне Кира наручниками, вот только сын в ответ на осторожное предложение зарычал: – Сделаешь то, чего он не хочет – я сдохну, и даже не буду стараться выкарабкаться. Всеволод Васильевич тогда побледнел и прикусил язык. Он разглядывал сына, и видел будто в первый раз. Кирилл не усмехаясь и не паясничая, настойчиво, будто мантру, все повторял про упущенное время. Огромные зрачки метались от угасающей сигареты к окну, потом в пол и так по кругу. – Ты умираешь, – чужим голосом констатировал Всеволод то, во что сам до сих пор не мог поверить. – Ага, – Кир в очередной раз стряхнул пепел и затушил окурок в керамической пепельнице. Тяжелый платиновый браслет красиво съехал на широкое запястье. – Сколько раз я просил не курить в моем кабинете! – мужчина шарахнул рукой по столу и ослабил галстук. Кирилл шутливо поклонился и попятился к двери. – Уже ухожу. Походка выглядела привычно-расслабленной, но меткий опытный взгляд подметил подрагивающие пальцы и нервные движения. Бедный мой мальчик… Всеволод Васильевич видел того пацана несколько раз – несчастный и серый. Обычный. Но они с сыном до странного гармонично смотрелись рядом. Рослый и подтянутый, яркий Кирилл и взъерошенный, всегда задумчивый и хмурый Макаров. Когда они встречались в одном пространстве, сын даже двигался по-другому – плавно и аккуратно вокруг детдомовского мальчишки, словно в любую минуту готовый защитить и уберечь. С ним единственным он стирал нахальное выражение с лица, прятал клоунские манеры и становился спокойнее, добрее даже. Поначалу Всеволод Васильевич хмурился, глядя на грустные глаза и такую звериную привязанность сына. Всё пытался найти способ предотвратить гребаную любовь законными и незаконными методами. Но потом понял – Кир скорее руку себе отрежет, чем позволит причинить их больной связи зло. В Лешином присутствии шумный Кирилл превращался в верного большого пса, и его отцу всегда было интересно, осознает ли пацан, чей поводок держит в руках, и что вырвется на свободу, если он его отпустит. Потерять сына было страшно. Мужчина в отчаянии изо дня в день бросал купюры в пустоту, будто стараясь выкупить для Кира еще немного времени, таскал к нему похожих на Макарова, но более сговорчивых мальчиков и девочек, первоклассных специалистов, магов, шаманов, врачей… Ничего не помогало, а дни шли. На второй неделе после суда Кириллу пришлось вызывать реанимацию. Тогда Всеволод и не выдержал. Он кричал и размахивал руками в приемной «Радуги», швырял кредитки в бледное лицо Леши и брызгал слюной: – Он умрет из-за тебя, понимаешь, умрет! – Он убийца. Гречкин-старший отшатнулся, словно его ударили – такими холодными были глаза подростка. Судорожно оглядел сутулую фигуру, темную копну вихрастых волос, потрепанную красную толстовку и искусанные в кровь губы. Молодого человека напротив потряхивало, он то и дело покашливал в кулак, бледнея, но не сдавался ни на угрозы, ни на уговоры. Леша Макаров оказался принципиальным юным активистом. Подающим надежды парнем, с железобетонным чувством справедливости и высокими моральными убеждениями. За идеологию, экологию и демократию. За все хорошее и против плохого. Всеволод таких уважал, но при встрече не здоровался. А сын его влюбился, и, что самое страшное, сбил сестру своей пожизненной любви в пьяном угаре. Прервал одну жизнь, цепной реакцией потянув за ней на дно еще две. – Но тебе ведь тоже плохо! – потрясенно прошептал мужчина, разглядывая блеклые веснушки, – Я же не так много прошу. Раз в неделю. Только раз… Спаси его! Себя спаси! Эта встреча вышла бестолковой. Злой как черт мужчина после детдома помчался сразу домой, к сыну с тремя сиделками и окровавленным тазом лепестков. – Я его заставлю, Кир, слышишь?! Никуда не денется, гаденыш! Ты мой наследник, ты будешь здоровым! Я найду лучших врачей, они выскребут из тебя эту тварь… Он захлебнулся фразой, когда Кирилл поднял взгляд с чистой, не ироничной, неприкрытой тоской: – Я его люблю. Как умею, как получается. Он мой, понимаешь? – голос звучал тихо, но уверенно. По позвоночнику Всеволода Васильевича пробежали мурашки, и он присел, вдруг ослабев. А Кир все повторял непослушными, сухими губами: – Я с самого начала понял – это оно. А он не хочет со мной, понимаешь? Не реагирует на меня совсем. Ему тоже плохо, я знаю. Попрошу: обними. Он подойдет и обнимет. Но никогда сам. Он ненавидит меня. Я должен был встретить его раньше и успеть. Из-за меня он умрет… Слушать было невыносимо. Жутко и тоскливо-безнадежно. Но если б Всеволод хоть раз сдавался и опускал руки, фамилия его не встречалась бы в местном списке "Форбс". Через три дня мучительных поездок к директрисе Всеволода, который мчался туда как на войну, Леша благоразумно согласился на еженедельные встречи.

***

Старания отца не проходят тогда даром - Кирилл оживляется. Леша Макаров сначала даже не смотрит на него, отводит взгляд, отодвигает свой стул. Молчит. Но дышится рядом с ним легче, и Гречкин не просит ничего взамен. Приезжает, чтоб молча понаблюдать за тем, как Леша делает уроки, или чтоб забрать его в Макдоналдс, где никто из них не сможет ничего съесть. Фразы неживые, тусклые, будто они старые знакомые, которые никак не могут вспомнить, на какой почве познакомились. – Как дела? – Как учеба? – Погода сегодня… мокрая. Луна сегодня красивая… – Тебе нужно что-нибудь? Ты можешь мне только сказать… На последних словах парень прожигает его таким взглядом, что Кир навсегда зарекается предлагать свою помощь. И начинает ответно молчать. Макаров сильнее въедается в легкие пеплом сигарет, которые они курят на двоих, передавая друг другу так, чтоб не касаться пальцами чужой кожи. У Кирилла появляется двойная зависимость, избавиться от которой не получается даже после самой длинной белой дорожки на стеклянной столешнице. Цветы внутри после таких встреч вянут на несколько дней, и они оба даже высыпаются. Но этого быстро становится мало. Кончики пальцев щемит невысказанной нежностью, потребностью, но сказать об этом вслух кажется невозможным. Кир терпит до последнего. Провожает взглядом темный затылок на очередной встрече под пристальным наблюдением отца и воспитательницы. И когда понимает, что легче не стало, не выдерживает: – Пожалуйста?.. Леша оборачивается вопросительно, поднимает брови. Гречкин вскидывается позорно-быстро, тянет руки, почти уверенный в презрительном взгляде, но делает это с такой надеждой на ожившем, порозовевшем лице, что парень сдается. Объятья выходят смазанными и странными. Они цепляются друг за друга пальцами, почти синхронно вздрагивают, на несколько секунд сталкиваясь солнечными сплетениями. Леша вдыхает полной грудью, когда отстраняется, и Кирилл успевает поймать удивленную улыбку на его лице. Отец, охранники и Татьяна Михайловна одновременно отводят взгляды.

***

Первый раз сразу за первым поцелуем. Вынужденный, наболевший, когда жить порознь не помогает даже двухчасовое держание за руки в полутемном кинотеатре. Гречкин несколько раз пытался в тот вечер что-то сказать, но голос срывался, он замолкал, только подвигался все ближе и ближе, пока между ними не осталось пространства. Леша быстро оказывается сверху. Расслабленный, теплый. Кир смотрит и от чего-то токающего, восторженного в груди задыхается. Это не от цветов, это боль приятная, отдающая где-то под языком горечью и далеким, странным чувством, похожим на счастье. У парня сбитое дыхание, торчащие лопатки и созвездия веснушек на спине, плечах и щеках. Кирилл старается поцеловать каждую, пока ему позволяют, когда вдруг: – Меня за них в школе дразнили. Ноги ватные, губы жадные. Гречкин теряется в ощущениях, когда сталкивается с ясным взглядом впервые за долгое время, а в голове пусто-пусто. – Иди сюда… – двумя пальцами за подбородок и, прежде чем столкнуться губами, – Ты красивый. Пахло в ту ночь взрывом макрокосмоса и вересковым медом одновременно. Леша сам подавался вперед, насаживался глубже, подставлял шею и не отстранялся. Кирилл позорно выл: – Пожалуйста, Леш, пожалуйста… Скажи хоть что-нибудь еще, что угодно… Макаров наклонялся и терся щекой о колючую щеку Гречкина, проезжаясь носом по татуировке на скуле. Кир трогал все, до чего мог дотянуться, пытаясь раствориться в моменте: поглаживал его по сгорбленной спине, пересчитывая выпирающие позвонки, ерошил его встрепанные, мокрые от пота волосы…. – Я… Толчок. – Я тебя… Толчок-толчок. – Н-ненавижу…

***

Кирилл Гречкин после проснется один, все еще оглушенный его словами и потрясенный эмоциями от казавшейся нереальной близости. Это утро оказывается привычно серым, но теряет краски быстрее, когда глаза фокусируются, а мозг начинает работать. Внутри оказывается только нудная боль и медленная мигрень, рядом – раскуроченная постель и уехавший к «Радуге» личный водитель. А на электронной почте отца – официальный письменный отказ от всех возможных посещений Леши Макарова частными лицами. Кажется, он разбивает что-то перед тем, как сорваться в недельный трип. К Виолетте едет в тот же вечер. Цветы разрастаются пропорционально чувству собственной ничтожности и злости, а сдохнуть хочется ежедневно. 18:10 пап, твои мозгоправы не помогают 21:43 если я сдохну, спаси его 04:57 поплни карту Макарову он позвонит на седьмой день, когда вены потемнеют, а мешки под глазами смогут посоперничать с ними в цвете. Позвонит, вспомнив утренние слова Вадика. Позвонит, уже ни на что не надеясь. Леша ответит после трех, кажущихся вечностью, гудков, несмотря на то, что на часах поздняя ночь, и у них явно давно отбой. Каким-то сонным голосом ответит простое «алло», и у Кира перехватит дыхание до боли. Вывалит все. Захлебываясь, он будет путаться в словах, повторяться. По-щенячьи тоскливо скулить в молчащую трубку «люблю-люблю-люблю». Макаров не перебьет ни разу. Только спустя двадцать три минуты и шестнадцать секунд на молящее «скажи что-нибудь» ответит тихое и короткое «приезжай, забери меня».