Он меня не жалеет

«….Да веришь, мне действительно похую, Кому еще ты там нравишься…»

Двор «Радуги» непривычно тихий, но знакомый до каждой, еле заметной на сухом асфальте, трещины. Под окнами корявые надписи мелом: «Саня – мудак», «Зенит», «Терещенко шлюха». Макаров задерживает дыхание, прежде чем наткнуться на знакомый почерк, буквы которого внутри теперь царапают легкие смутным стыдом и шипастой болью. «Анечка♡» Буквы еще яркие, не затертые стоптанными кедами и не смазанные питерскими дождями так, как их блеклые соседи. Он царапал это всего месяц назад со стучащим в ребрах весельем и весь измазался мелом настолько, что сомнений в авторстве у Ани не оставалось. Девочка настоящая, простая, своя в доску. У нее невозможно глубокие глаза, русое каре и искрящийся смех. Они вместе сбежали с физики в прошлом году и, дрожа от адреналина, бьющего в крови юношества и чего-то нового, поцеловались на заднем дворе, как в лучших подростковых фильмах. Тогда он еще не знал, что поцелуи могут ощущаться на языке не рябиной, а алкогольной горечью, а целоваться не также легко, как дышать. Анечка поладила с Лизой. Заплетала ей смешные косички с голубыми лентами, ловко лабала на гитаре по первой просьбе надоедливого «Кузнечика», не жалея струн и пальцев. Ее хотелось обнимать до хруста, когда она дразнилась – ты маленькое чудовище! – хотелось встретиться глазами на уроках – нас опять выгонят… С ней хотелось. И самое страшное, что все это теперь только в прошедшем времени. Леша поднимает глаза и считает темные окна, прежде чем встретиться с напряженным васильковым взглядом через стекло. Она обнимает себя руками, будто пытается согреться. Худые коленки торчат из дырок джинс. Так влюбленно смотрит до сих пор. Господи… Если бы ты знала, как бы я хотел тебя заслуживать, как бы хотел, чтоб самой большой проблемой был разделяющий наши спальни коридор… Он отводит взгляд. Старался же тихо уйти, но телефон предательски заверещал в коридоре. Наверное, она выскользнула из девчачьей комнаты сразу за ним. Девочка беспокоится, а ему тошно от этого. Теперь наблюдателей двое: охранник в будке у центральных ворот, уже что-то беспокойно ему кричащий, и застывшая у окна третьего этажа худенькая девичья фигура. Не проходит и получаса, когда Леша щурится от яркого света фар, разрезавшего ночь внезапными всполохами, морщится от визга шин. Машина останавливается так близко к заборной решетке, что, кажется, не обходится без царапин. – Шумахер хренов! – а сердце-предатель пропускает удар. Кирилл плетется медленно, оттягивая зачем-то неминуемую уже встречу. Долго треплется о чем-то с охраной, сует ворох зеленых бумажек, медленно проходит на территорию под неодобрительное ворчанье и жуткий скрип закрывающихся за ним ворот. Макаров не смотрит. Он кусает губы и ежится под осенним ветром, поджимая под рейки облезлой скамьи босые ноги. – Ты че ненормальный? Дубак на улице, – это вместо «привет», и на плечи ложится мягкая олимпийка. Леша подавляет желание потереться об нее щекой. Тело благодарно расслабляется от нагретой чужим телом ткани. Он ерзает, освобождая на скамейке место, но Гречкин удивляет с первой секунды, усаживаясь прямо на асфальт перед ним. Татуированные пальцы «шагают» в двух сантиметрах от его голых ступней, но останавливаются совсем рядом, не касаясь. – Так хотел меня видеть, что времени одеться не было? Леша поднимает взгляд. Кирилл остался в майке, но даже не хмурится от ночной прохлады. Горячий, небритый, с лихорадочно блестящими в темноте зрачками и темными реками вен. Он похудел с их последней встречи, под глазами залегли глубокие тени, а лоб прорезала тонкая морщинка. Макаров поднимает руку, чтоб провести пальцами по его уставшему лицу, снять прикосновением усталость, и отшатывается в последний момент. – Я не кусаюсь. – Ага, только рычишь и гадишь под коврик. Они смеются, но вообще-то шутка хреновая. Кирилл уверен, что скоро его сердце откажет, поэтому просто радуется тому, что холодный воздух улицы немного проветривает мозги, когда его антидот – протяни руку и возьми – сидит рядом. Кир заглядывает в глаза беспокойно, от него идет странное тепло, как от печки. Будь проклят каждый его взгляд... Потому что Макаров искренне считает, что это ебучее помешательство. Кирилл Гречкин - это что-то ненормальное, резко возникшее в его жизни. Он появился и снес все предохранители к хуям, разбил вдребезги тщательно выстроенную, хрупкую жизнь-молодость и привязал к себе незримыми веревками, кажется, навсегда. Чертов змей-искуситель! В память въелся накрепко-намертво, так, что остается только вместе с пожухлыми бутонами эту больную привязанность выблевывать, и кричать мысленно «помогите-спасите» каждый раз, когда они видятся. Шутки пошлые, взгляды наглые. Леша себе не может каждое прикосновение наедине до сих пор простить. Он жмурится болезненно, когда вспоминает, как сам навстречу подавался и чужое соленое плечо прикусывал. И почти получилось откреститься-отбрыкаться от всего этого, от глаз больных и повадок кошачьих… Только вот после внезапного звонка сегодня внутри что-то заворочалось, и ответить по-другому не получилось физически. Еще пару недель назад Макаров был бы уверен в том, что Кирилл не приедет. Не приедет, чего бы не пообещал, потому что на фоне у него звенела бокалами вечеринка, а от кожи до сих пор пахло алкоголем. Но вот сейчас он здесь. И они противозаконно близко: Кир весь светится изнутри какой-то непередаваемой эмоцией, почти утыкается носом в его колени, держит руки у носков, но не притрагивается. Леша все пытается вспомнить, когда это его так лихо пинали по ребрам, что они настолько сильно болят? Он почему-то не может дышать и незаметно касается пальцами своего пульса, чтобы определить: жив ли вообще, или все-таки сдох у унитаза, захлебнувшись в листьях и сукровице? Сомнения гложут. – А кто это? – Леша пустым, отрешенным взглядом следит за его легким кивком головы. Фигура Анечки у панорамного окна становится почти бледной, восковой, разглядеть ее уже трудно из-за сгущающихся туч. – Это Аня, – лежащие на асфальте, расслабленные до этого пальцы сжимаются в кулаки. – А, – говорит Гречкин просто, и вдруг резко подается вперед. Губы сталкиваются больно, и Леша осознает, что всё это стоит бессонниц, ломки, дрожащих пальцев, колен, локтей, потому что внутри становится так легко, что даже не верится. А потом он спохватывается: девочка смотрит. Чертов эгоист! Макаров протестующе стонет в попытках отстраниться, но Гречкин дергает его на себя, больно стискивая плечи. Он бездумно поднимает глаза и видит, как Аня отбегает от оконного стекла, заткнув ладонью рот. Это только для нее представление. Представление жестокое, страшное, в духе Кира. Гречкин совершенно точно прекрасно осознает, что портит девочке жизнь с завидным постоянством, но он несчастен и зависим, и что ему делать, если это не лечится? Прости меня, Анечка. Кирилл легко прикусывает нижнюю губу парня, возвращая себе все внимание, и Леша закрывает глаза, больше не в силах себя контролировать. Близко стоящий перед ним на коленях Кирилл – это удар под дых. Не получается не трогать его, не гладить, когда он дрожит весь и прижимается близко, когда дышит в ухо, склоняясь, чтобы быть на одном уровне. – Аня-хуяня, ну уж нет... Слышишь меня? Нет… Люблю тебя… Пиздец… От его тона и голоса, и этой боли, с которой он выдыхает без перерыва эти слова, Леше хочется вздернуться. Он скользит по шее Кирилла руками, забираясь большими пальцами под майку, оглаживает ключицы и горло, не переставая целовать его, чувствовать вкус его языка, жар его рта и едва различимый в промежутках шепот. Тяжело дыша, Гречкин забирается ладонями под свою же олимпийку, оглаживает его ребра торопливо, жадно, спускается к резинке штанов и, чуть прихватив их, поднимает руки обратно, будто передумав. Леша под прикосновениями выгибается весь, выдыхает сбито, не справляясь с собой. Кирилл отрывается от него с влажным звуком, не дает ничего сказать или возмутиться – прижимает к себе и ласково скользит ладонями по лопаткам. Леша всхлипывает. Это жутко. Когда тебя любят так – безнадежно, преданно, всепрощающе, как ты не можешь не любить в ответ, даже если не говоришь этого, даже если глушишь в себе, как мантру повторяя присказки про ужасного человека. Он не хочет так, он не может, он не должен. Макаров отстраняется, мотая головой, хотя в легких что-то жутко больно стягивает, когда он ловит полный страха и растерянности взгляд напротив. Ночь клубится ветром и темными облаками, оседает вокруг медленно, укутывая небо над ними грязным бархатом. У Кирилла в глотке чешется не то «ты же забрать просил» не то «просто добей меня». – Не говори ничего, – Леша чувствует, морщится и трет лоб, будто пытается вытянуть оттуда все эти мысли, – Мы попали. Это «мы» и «попали» прошивает Киру легкие насквозь. Ему даже кажется, что он во сне. Гречкину недавно уже снилось подобное. Как Леша вдруг принимает свои чувства, и они прекращают медленно умирать, как все резко становится так хорошо, как бывает только во сне. Когда Кир проснулся после этого сна недавно, он прокусил себе запястье до шрама, потому что этого не может происходить в реальности, а это все, чего бы он хотел. – Тебе кажется, – говорит он, потому что нельзя. Заставить его все резко принять – это разбиться на куски, а он и так уже разваливается, разлагается, будто сдох еще два месяца назад. Леша жалобно смотрит в глаза, снова уже подрагивая от холода: – Правда? – Канеш. Какой там «попали», я тварь, и ты меня терпеть не можешь, – он подмигивает ему, скалясь, игнорируя стукающиеся друг о друга бутоны где-то у ключиц. И я тебя. Сильно. Дышать не могу, спать не могу, жить не могу. Нихера не могу. Только вот я не от ненависти. Леша ему верит. Кирилл сам себе верить перестал класса с десятого, а пацан смотрит на него и совершенно точно принимает за истину каждое слово. На секунду задерживает мутный взгляд на его губах, а потом выдыхает с облегчением. Гречкин, кажется, прокусывает себе язык.

***

В машине оказывается холодно, и прежде чем ее завести, Кир несколько раз обессиленно бьет руками руль. На часах 04:16. Вадик поднимает трубку со второго раза и прежде чем ответить, звучно зевает. – Поговорил? – Нет. Вадик молчит. – Если б не связь, у меня б шансов точно не было. Там такие чувства нежные, куда мне! – выезжая со стоянки, Гречкин зажимает трубку между плечом и щекой, выкручивая руль, – Ебаный в рот! Малявка какая-то, ниче особенного. – Кир, ему ж тоже шестнадцать. Он делает вид, что не слышит, вдавливая педаль в пол, добавляя скорости: – Родственную душу, говорят, нельзя не полюбить, но как быть, если любил чет он до встречи со мной и прощаться с этим не хотел? Отец операцию какую-то предлагает... Хуй! Я с первого взгляда понял – мой. – Поговори с ним. У вас времени мало, а ты как мудак. Сам же говоришь, нельзя не полюбить… – Это меня-то, мудака? – Кирилл усмехается. – Поговори. Еще не поздно…, – Гречкину сигналят, и он не успевает дослушать.