Он меня не жалеет

«хочется так, чтобы прикольно без тормозов - двести по встречной это любовь, это не больно…»

– Но это же ненормально! Он конченый, просто кон-че-ный… Рука на мышке сжимается сильнее, чем нужно, и экран начинает мерцать. Круг монстров вокруг фигуры его игрока сужается. Леша сдувает со лба взмокшую челку и выкручивает микшер, но голоса ребят перекрывают наушники. – Да откуда тебе знать?! Игра тупит, престарелый комп в комнате отдыха тупит, Анечка и Васек за спиной тупят. Макаров проигрывает, его героя шумно рвут на части гоблины-орки. Ребята за его спиной давно перешли от диалога вполголоса в шумную баталию. Он вырубает комп и трет уставшие глаза. – У меня есть глаза, в отличие от некоторых идиотов! – Это ты идиотка! Может, ты просто признаешься, что он вам с Лехой мешает? – А может, вы оба прекратите делать вид, что меня здесь нет?! Леша не оборачивается, потому что соблазн швырнуть в них монитором слишком велик. Голоса позади пристыженно замолкают. Аня шумно дышит носом, выражая недовольство, и наверняка смешно складывает руки на груди, друг плюхается на соседнее кресло, вкладывая раздражение в каждый звук. А он хлопает дверью. Вниз по ступенькам, за тяжелую дверь пожарного выхода, чтоб рухнуть обессиленно вниз, сесть на корточки и сдерживаться-сдерживаться-сдерживаться, чтоб не реветь, словно пёс, взахлёб. В кармане заношенных джинс вибрирует телефон, и парень не глядя знает, чей это звонок. – Я посижу с тобой? – тон нерешительный, болезненно-осторожный, – Можно? Аня прижимается к его толстовке теплым боком после равнодушного кивка, кладет на плечо голову. Макарову кажется, что время течет сквозь него. Дни сменяют недели, а он не чувствует этого, словно застрял в беспросветном безвременье, где нет смерти Лизы, разбитого сердца и обиженно-собачьих глаз Ани, болезни Кирилла и тупого чувства в подреберье. Он так много знает и умеет в свои жалкие шестнадцать. Не кривляться, не сутулить спину, не смотреть на сварку, любить животных и стоять на скейте… Но почему же никто с этим справляться не научил? Принципы поменялись, их все можно по пальцам сосчитать, отбросив излишние сантименты, но что делать, если даже заповедь «не убий» померкла? Осень для Леши в этом году больная и пьяная, отдается озябшими листьями под ключицами, шепчет пьяными сигналами сообщений. Мерзкое время года. Мерзкий Кирилл Гречкин. Парень ощущается как старый шрам, давно заросший, но напоминающий о себе каждым неудачным прикосновением. Зарубцевавшиеся края шрама зудят от эсэмэсок-звонков-встреч, будто по ним водят тонкой бритвой, будто прикосновения кто-то раззадоривает. Так, что хочется вгрызться железом глубоко, раздирая кожу. Чувство острое, тревожно приятное одновременно. И в этом чувстве весь Кир. – Леш, я… Он поворачивает голову одновременно с девочкой, сталкивается-встречается с ней губами, только чтоб не слышать продолжения. А я тебя уже нет. Я не тебя, солнышко. Я не тебя так пугающе по-настоящему и намертво… Аня выдыхает в губы, дрожащими пальцами за его капюшон цепляется. А ему выть хочется от мысли, что больше нет рябинового вкуса, что мысль-ниточка больше не обрывается, а глаза не хочется прикрыть от слепящего солнца где-то в ресницах. От осознания, правды срывает голову, и парень прикрывает глаза, взлохмачивая русое каре ладонью. Мобильник в кармане надрывается так, будто сломался. 15:47 можно я приеду? 15:47 пожалуйста, мне очень нужно 15:48 ничего такого приеду – постоим покурим честно 15:48 можешь не выходить, в окно выгляни 15:50 леш, мне больно

***

Он у Кира плющом ползучим прорастает внутри, между ребер, оплетает побегами сердце, которое уже еле бьется. Его выворачивает сгустком крови и листьев на ледяном кафеле дорогой ванной, до которой Гречкин еле успевает добежать, теряя от боли разум. За запертой дверью беснуется Вадик, грозясь то снести ее к чертям, то позвонить отцу, но шум в ушах заглушает его настойчивые «открой дверь, придурок, я хочу помочь». Веселая таблеточка еще действует, и Кирилл, задыхаясь, скребя когтями-пальцами влажный пол, видит лицо парня. Попытки дотронуться кажутся привычно бесконечными, но скулы с веснушками ускользают, и он только обессиленно гладит воздух. – Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста… Это не просто так, гребаная связь чувствует, и от осознаний, что на другом конце города может происходить Гречкину вдвойне плохо. Ему от этого перемолотым крошевом заледеневшего сердца блевать хочется. Словно он, идиот, надеялся, что что-то большое, и светлое, и запретное в его душе спасёт. Кир к парню с развороченной грудью и сердцем в подарок – они по акции. Бери, забирай, все что внутри еще живым теплится, только позволь ненадолго в объятьях погреться и быть уверенным в завтрашнем дне без боли в солнечном сплетении. Но дни идут, а все становится только хуже. Кирилл со свистом втягивает воздух, когда мир перестает кружиться и сужается до размеров горящего дисплея айфона. Скупое и привычное «приезжай». Он усмехается. Холодно от осознания, что всё было зря, не нужно ни отрицания, ни гнева, ни торга с собственной совестью, потому что уже через пару часов он будет рядом. И принять это становится настолько просто и правильно, что ладони уже горят от фантомного ощущения чужой кожи под пальцами. Из ванной он не выползает привычно – стремительно вырывается, прикуривая на ходу. Последняя в пачке перевернута – на счастье, как Макаров его учил. – Поехали. Ламбу брать не буду. Дай свои ключи. Вадим называет его ебанутым, но покорно падает на заднее сидение.

***

Ночь за запотевшими стеклами машины разливается стухшими чернилами. Черта города вместе с опостылевшими огнями окон, вывесок и мигалок давно позади, ее сменила полупустая трасса со смыкающимся рядом деревьев, которые непослушными чахлыми руками-ветками все тянутся к машине. Скорость набирается, свищущий в приоткрытом окне ветер и тревога пальцы облизывают. Вадик молчит. Молчит, разглядывая побелевшего, растрепанного совершенно по-воробьиному парня на пассажирском сидении рядом с безумными глазами Гречкина. – Вадик, это Леша. Леха, это Вадим, – Вадим привычно протянул руку, но Кир резво щелкнул зубами-грилзами у самой ладони, – Смотреть можно, трогать нельзя. Макаров со своего места кисло улыбнулся, с опаской поглядывая на Гречкина. Признаться честно, Вадик его сейчас сам боялся, и до одури был рад, что он с пацаном не наедине этим вечером. Час назад Гречкин прятал глаза в тени натянутого капюшона и задницей подпирал мерс Вадика перед детдомом. Питерский дождь хлестал по щекам обжигающе, и друг его залез обратно в машину, потому что «ну его нахуй, я замерз». На деле Вадику было больно смотреть, как с каждой минутой меняется лицо друга и тускнеют глаза. Появление на крыльце потрепанной куртки и вихрастой темной макушки он воспринял так, будто это то, что выбивает из его легких воздух. Вадику стало жутко. Стрелка спидометра ползет вверх, скрип шин на плавных поворотах закладывает уши. Бледный бедный пацан на переднем сидении уже слился цветом лица с луной, на лбу блестит испарина. – Мы в другую страну так торопимся? – нервно утоняет Вадим, не выдержав. Кирилл усмехается, но молчит, плавно выкручивая руль одной рукой, в другой стиснута дрожащая ладонь Леши. Педаль газа медленно втаптывается в пол, и Вадик мысленно начинает молиться: – Блядский Гречкин, куда ты прешь под двести?! – Двести по встречной, вместе навечно…., – вполголоса поет друг, не отрывая глаз от дороги, хотя за лобовым все сливается в темные пятна мрачного калейдоскопа. Макаров судорожно выдыхает, вжавшись в сидение. – Кир. Нет реакции. – Кир. Зеркало заднего вида запотело. – Кир, он боится… 190, 180, 150…

***

– Какого хуя?! Леша дверь мерса распахивает почти сразу, машина даже не тормозит до конца, когда парень из нее кубарем вываливается. Он пихает подоспевшего Гречкина в грудь изо всех сил, и прет на него, как танк. Его от страха, адреналина и гнева трясет, и ему кажется, что если он не выорется сейчас, то разлетится на куски. – Мы могли разбиться. Какого хуя?! – голос почти срывается, Кир морщится, не сопротивляясь. Он вроде и теряется на секунду, но виду не подает, склоняет голову набок лениво, рассматривает покрасневшее лицо под косым светом фар. – Не молчи, ты, псих! Он смотрит ему в глаза. Тот отвечает прямым деланно-равнодушным взглядом. Не реагирует на тычок пальца прямо в грудь, а потом вдруг легко откидывает Макарова ударом широких запястий в плечи. – А какая мне разница?! – в планетарно-широких зрачках злость ядреная, – Какая разница? Я в любом случае сдохну, так уж лучше с тобой, чем без тебя. Макаров потрясенно качает головой, сжимая кулаки. Они могли бы подраться сейчас. Отделать друг друга до летящих в разные стороны соплей, но это не поможет. И слова не помогут - они столько друг другу сказали за эти сраные несколько месяцев, но лучше не стало. Ничего уже не поможет. Разве что один из них сдохнет - вот тогда второй, наверное, вздохнет свободно. Свободно, но ненадолго. И это ясно как первая прописная истина в скудном списке. Леша опускает взгляд: голову в песок привычно. Оставаться на краю, не пускать дальше, не позволять… – Выглядишь дерьмово. Кирилл смеется, запрокидывая голову, но смех на грани истерики: – Ну спасибо, – с напущенной обидой и сарказмом произносит на выдохе. Он все понимает, улыбается косой улыбкой и сейчас обязательно скажет какую-нибудь глупость, чтоб атмосферу разрядить. А у Макарова набатом под тонкой кожей бьется «я в любом случае сдохну». Безумно хочется провести указательным и средним пальцами по его скулам, которые теперь стали более заметными, обхватить подбородок, а после зарыться пальцами в короткие светлые волосы, потому что так не должно быть.. – Ты ведь смелый, Леха. Хватит прятаться. Скажи, – шепчет вдруг на ухо, оказавшись слишком близко, обжигая дыханием кожу, ― Скажи, и я мир наизнанку выверну. Мне нужно всего одно слово. Мурашки водят хороводы по позвоночнику. Гречкина привычно ведет от близости, бьет по затылку облегчением, и он искренне надеется, что чернота, которая поселяется в нем в те секунды, когда они отдаляются, не заметна невооруженным глазом. Он так много этой ночью сказал и сделал Макарову, что хочется потереться щекой о его коленку, и Кир ненавидит себя за это чувство так сильно, что тихий скулеж поднимается откуда-то из горла. Если ты сейчас сделаешь шаг назад, я все слова вытравлю-выгоню, все назад заберу и не скажу так больше, я… – …тебя люблю. – Что?! – Да. Тебя. Люблю. Поцелуй медленный, нарочито осторожный какой-то, сладкий и отдает кровью, поэтому Леше кажется, что губы парня ему кожу до кости разъедают. Когда по спине легко, аккуратно проезжается горячая ладонь, Макаров выдыхает. Камень с души падает не до конца, он только становится легче в весе. Кир гладит его сначала одной рукой, а потом двумя. Сначала легко, а потом – крепко обхватив поперек груди, прижимает к себе, полностью соединяя их телами. Прикосновение губ щемяще-нежное, словно с последнего прошла вечность. И оно, наконец, не ощущается как прощальное, скорее как обещание: таких будет много, если они смогут себе их позволить. Гречкин закрывает глаза и мечтает навсегда, на всю жизнь задержаться в этом моменте. Он дышит, глотая свою боль, которая вытекает сейчас из него жаром дыхания. Киру плевать, святотатство это или бездарность, но блять, если рай есть, то Леха туда обязательно попадет. А ему пока достаточно ада, потому что Гречкин уверен – так хорошо и больно одновременно только там. Вадик стучит, и Кирилл силится понять, это стук в окно забытой машины, или все еще в ту проклятую ванную….