Он меня не жалеет

Небо висит над Питером пыльным, тяжелым ковром, куцая россыпь звезд на котором настолько блеклая, что приходится щуриться, чтоб ее разглядеть. Последняя, знатно поредевшая листва где-то внизу звенит медью, когда ветер резко разрывает ночную тишину окраины города. Кирилл вдыхает и выдыхает дым полной грудью, поблескивая оранжевым огоньком в темноте осеннего вечера, и даже не оборачивается на звук шагов. Болезненно-бледная кожа с уродливыми кровоподтеками вокруг легких покрывается мурашками. Парень вздрагивает, когда к лопаткам неожиданно прижимается чужой теплый нос. — Закурить дашь? — Последняя, — он пожимает плечами, засовывая свободную руку в карман джинс. Вранье безбожное, и пачка в заднем кармане прямое тому подтверждение. Теплый нос сразу исчезает, и Кир автоматически жалеет обо всем, что сказал. Макаров косится на потрепанную пачку и тяжелую зажигалку, но почему-то молча встает рядом, почти соприкасаясь краем измятой футболки с обнаженным плечом парня. Леша красивый, пусть и хмурится, не поднимая глаз. У него еще не исчез румянец, он растрепанный, так охуенно пахнущий теплотой постели и собой, что Гречкин старательно изучает глазами внутренний двор, только чтоб не смотреть в сторону Макарова. Они стоят так несколько минут, слушая приглушенный шум машин вдали и шелест еще живых сверчков из невысокого газона. В комнате за прозрачным балконным стеклом мерцает неоновая подсветка и перманентно вибрирует телефон. Все свои знают, что по воскресеньям Гречкин им не пользуется: занят чем-то, кем-то, на остальных похуй. На балконе холодно и зябко, Кирилла знобит, но что-то удерживает его на каменном полу, что-то заставляет не опускать голову, вглядываясь в сумрак. Кто-то. — Почему тебе так больно? — вдруг хрипло подает голос Леша, и Кир давится дымом. Глаза напротив большие, светлые, с танцующими в радужках крапинками, и в крапинках этих искренняя жалость и непонимание. — Че? — в то, что парень рвет тишину именно этой фразой, верить не хочется. — Ты слышал. Внутри что-то скручивается в тугую пружину, а потом взрывается с такой силой, что перехватывает дыхание. Кир вертит в руках догорающую сигарету и неверяще головой качает: я тебе столько раз и всегда честно, а ты ни разу не понял меня. Мне каждый день до рвоты плачется и до хрипа зовётся, и причина всегда только ты. — Хер знает, — губы кривит невеселая усмешка, — Заслужил. Леша ощутимо напрягается. Смотрит еще пристальнее, в самую душу, непонятно что видит там, но резко выдыхает и снова отводит взгляд, будто разочаровываясь, хотя куда, блять, еще сильнее. А что сказать? Ты у меня в голове, в сердце и в штанах, но мне суждено сдохнуть в одиночестве, потому что ты здесь из жалости и парочки соцветий в легких? Мне ломает ребра и рвет вены по твоей вине? Сигарета тлеет уже у самого фильтра и Кир глубоко затягивается в последний раз, когда Макаров резво разворачивается: — На, туши, — он вытягивает вперед предплечье. Под кожей в тусклом свете угадывается паутинка вен. Киру в голову вдруг быстрее, чем пульс стреляет шальная мысль схватить его и, прижав к себе брыкающееся тело, прыгнуть с балкона. Третий этаж и газон. Максимум, проваляются на соседних койках пару месяцев. О чем ты думаешь вообще?.. — Дурак, — вслух произносит Гречкин, и, щелчком выбрасывая окурок в темноту, притягивает подрагивающую от холода угловатую фигуру. Леша шагает к нему и, обхватив за шею, тянется навстречу. Моментально начинает болеть все: сердце, душа, голова. Кости ноют, кожа вспыхивает острой болью. Пока они не соприкасаются лбами, пока не хватаются друг за друга, как будто сейчас утонут. Снова. Как за последнее, что может держать на плаву. Объятие балансирует на самом краю целомудрия. — Ты наверняка пожалеешь об этом скоро, — честно сообщает Кир, — Но сейчас мне похуй. Прикосновения его рук уверенные и твердые. От предвкушения пополам с волнением и осенней прохлады Питера они трясутся, и Макаров толкает ногой балконную дверь, прежде чем сбито пробормотать: — Мне тоже. Кирилл представляет, что он так отвечает на другое признание. Все внутри замирает.

***

Ближе к утру в комнате накурено до легкой сизой пелены в воздухе, потому что выходить на балкон нет ни сил, ни желания. Сбитые, перекрученные в ногах жгутами простыни, кажется, навсегда запомнили тяжелый цветочный запах, перебивающий даже сигареты. Раз-два-три… Пальцы лениво шагают по коже, пробегая по рисункам татуировок. Кирилл закусывает губу. Нежность вьётся по рёбрам атласной ленточкой, а в голове только странные шуточки, повод для которых лежит с ним на одной кровати валетом в одних только мягких серых трениках. Футболка его уже валяется на полу. Если б еще полгода назад Гречкину сказали, что он будет всю неделю ждать воскресенья ради дня с детдомовским пацаном, с которым они даже не потрахаются при встрече, он бы посоветовал чуваку сменить диллера. Кир ни с кем раньше не мог так долго говорить и молчать. Эта хрень в голове больше чем заезженное «я скучаю» и гораздо больше чем цепь случайностей. Поэтому теперь только одинокая дрочка в туалете, будто ему снова пятнадцать и тисканья на грани, когда Макаров чувствует в этом потребность. Темнота ночи за незашторенными окнами медленно отступает, и парень может разглядеть позвонки на чужой сутулой спине и звездную россыпь веснушек по всему телу. Леша чуть ближе чем недостаточно — меньше ладони расстояние, но касается он только кончиками пальцев. Двигаться страшно. Моргать страшно. Проснуться завтра одному страшно. Время не тянется как часы на полотнах Дали, оно бежит электронными цифрами, меняющимися на дисплее айфона. — А эта откуда? Леша проводит костяшками по чернеющей на косой мышце пресса татуировке. Голова добермана с агрессивно распахнутой пастью и капающей слюной. Выглядит эффектно, девам эта псина раньше нравилась до скулежа и разбитых коленок. Кирилл на секунду прикрывает глаза, представляя, как Макаров языком очерчивает рисунок, но тут же вскидывается: задумчиво смотрит на него, благосклонно позволяя прикасаться, смотрит на его пальцы, провожая лёгкие прикосновения, смотрит в его глаза, мягко улыбаясь. — Нравится? — Да, — и сердце снова пропускает удар. Гречкин мысленно врёт себе, что из-за злоупотребления и ебаных растений под ребрами, а не потому что у него сейчас встал на короткое согласие, произнесённое этими губами. Макаров обводит тату еще раз, легко соскальзывая на тазовую кость и поднимаясь обратно, и улыбается, как будто слышит мысли. Кир не может точно сказать, что мягче – его прикосновения или всё же эта улыбка. У парня рядом искусанные губы, волосы отросли и торчат во все стороны, покрасневшие щёки. И просто смотреть уже не хочется, а хочется притянуть его к себе нормально, чтоб рядом с лицом не ступни, а веснушчатое лицо. Но шевельнуться, значит, спугнуть чужие пальцы и осторожные поглаживания. — Так откуда? — хриплым шепотом повторяет Леша и убирает руку. На выдохе сладко, он гулко-рваный и болезненный. Гречкин шумно выдыхает сквозь зубы, ладонью прикрывая рот, а потом качает головой и улыбается так, что уголки рта грозятся треснуть. — Шрам перебивал. — Больно было? — голос парня звучит спокойно, и он, будто удостоверяясь, проводит по рисунку еще раз. — Не, хуйня, — Кир облизывает запекшиеся губы, а потом вытирает их тыльной стороной руки. Знал бы ты, как мне бывает больно… Тишина в комнате висит запредельная, только дурацкий неон все еще пошло мигает, как будто они в сериале про подростков. Гречкин снова боится дышать, удивляясь себе больше, чем, кажется, Леша – тот просто не двигается, не мигает, утопая в глазах напротив, и больше не улыбается. Личный повод для позора и поражения: он может провоцировать и подначивать, метать взглядом ножи и проворачивать их, ввинчивая по самую рукоятку, потому что Кир не сопротивляется. — Скоро рассветет, — говорит Кирилл просто чтоб сказать. А потом ты уедешь и я буду подыхать минимум раз в сутки, когда ты не поднимешь трубку... — Ты хочешь, чтобы я тебя поцеловал? Лицо Леши вдруг кажется пьяным каким-то, хотя они сегодня ничего кроме апельсинового, взгляд блуждающий, несфокусированный, ресницы тонкие дрожат. — А ты? Ты хочешь меня поцеловать? — и на карту все, даже если завтра больно так, что от пола себя отдирать придется. И дыхание перехватывает. — Да. — Иди ко мне, — Гречкин жадно, но аккуратно цепляет чужое запястье, тянет на себя. И Макаров поднимается, привычно оказываясь неприлично близко, медленно проводит по руке от самых пальцев до плеч, нащупывая косточки и ключицы, взглядом цепляясь за каждую мелочь, а потом огибает шею – короткие волоски сзади щекочут его пальцы, когда он подвигает к себе Кирилла и прижимается к его лбу своим. У того зрачки захватили всю радужку, дышит он часто, сердце стучит со скоростью света. Парень медленно поднимает руку выше, касается щеки с проступившими пятнами нездорового румянца, а потом очерчивает линию губ. Кир не выдерживает, подаётся ещё ближе, ловит его дыхание на своей коже, наслаждаясь этими мгновениями абсолютного, запредельного счастья, сам сначала касается языком, а потом прижимается губами. Это ведь невероятно: то, что он сам попросил. То, что сейчас он с готовностью отвечает на этот поцелуй – вымученный, долгожданный, чувства горчат на кончике языка, и Гречкину непередаваемо хорошо. Земля не сходит с оси и ничего, кроме одного уже зараженного сердца, не ломается, только над городом занимается заря.