fornicatio et vinum et ebrietas aufert co

Эван терпеть не может красный цвет. Во-первых, потому что помада у сумасшедшей кузины Беллатрикс — красная-красная, с чуть расплывшимися краями, вульгарная до тошноты. Она остаётся на краешке бокала, из которого пьëт эта невыносимая дрянь, когда появляется в доме Розье и шëпотом разговаривает с отцом о делах Тëмного Лорда, вызывая бессильную ярость матери. Во-вторых, эти же бокалы с мерзко-красными разводами Эвану опротивели ещё на свадьбе дражайшей кузины, воспоминания о которой не назвать хоть сколько-нибудь приятными по третьей причине. Третью причину зовут Сириус, мать его Вальбургу, Орион Блэк Третий, и он носит поганый красный галстук Гриффиндора, поганую красную мантию квиддичной команды львиного факультета и имеет твëрдое намерение после выпуска из школы нацепить поганую красную мантию аврора. А ещё Блэк невыносимый придурок, и дело не только в его нездоровой любви к красному цвету. Дело даже не в том, что он гриффиндорец. Сириус просто придурок, настолько, что любое семейное и не слишком торжество с его участием превращается в фарс, а любое столкновение между факультетами заканчивается дракой. Блэк просто не умеет держать язык за зубами, и это невыносимо раздражает вечно сдержанного Эвана. В первый раз они пытаются подраться на свадьбе восемнадцатилетней кузины — кажется, единственное, что их объединяет, так это отсутствие каких-либо тëплых чувств по отношению к Беллатрикс, в остальном же — они даже внешне противоположности. Разумеется, под пристальными взглядами матерей у них получается ровным счётом ничего: обмен оскорблениями не в счëт. После этого Розье встречает Сириуса лишь в Хогвартс-экспрессе — Блэк уже нашëл себе дружка и вместе с ним унижал какого-то оборванца, за которого Эван даже не подумал вступиться. Его задело лишь оскорбление чести факультета, где ему предстояло учиться — какое счастье, что без этого неправильного Блэка, а ведь те испокон веков учились лишь на Слизерине. Было бы неплохо влупить по дурному выродку каким-нибудь Жалящим, или вроде того, но дураков подставляться, когда на него одного сразу двое, нет. Поэтому пришлось терпеть до квиддичного матча. И власть подраться за трибунами после него — по-маггловски, на кулаках, без палочек, извалявшись в осенней грязи, но от души. Эван не думал, что это настолько приятно — когда твой кулак влетает в иронично изогнутую бровь высокомерного придурка прежде, чем кто-то из его дружков достанет тебя. Но Розье соврал бы, если бы пытался отрицать очевидное — плевать ему было на исход матча, и то, что заливал придурок-Поттер, его тоже не тронуло. Он просто хотел треснуть по роже Блэка — слишком наглой и самоуверенной, чтобы оставаться к этому равнодушным. Следующие пять лет, казалось, эта ехидная морда его преследовала. — Чего ты добиваешься? — шипит Розье после очередной драки. — Это так важно? — уточняет Сириус. Он тяжело дышит. Так тяжело, словно после напряжённого квиддичного матча. Прерывисто. Точно так же, как мог бы дышать после соития. О, Эван помнит каждый матч. Помнил каждый из этих моментов, когда Блэк пытался что-то рассмотреть в его лице, то взглядом, полным превосходства, то высокомерным, словно, позволив Слизерину победить, лично он снизошёл до проигрыша. Нелепая возня в грязных, мокрых мантиях. Нелепые драки. Нелепые яростные поцелуи, больше похожие на агрессию, чем на проявление любви. Нелепое близкое знакомство в Выручай-комнате, нелепые, словно украденные визиты в ванную старост — да, Розье зачем-то помнит каждый момент с ненавистным Блэком, будь то драка или соитие. — Важно, — настаивает Эван. — Важно, чего ты добиваешься, чего хочешь? В воспоминаниях Розье будто бы со стороны видит, как он опускается на член Блэка в той самой ванне старост, как извивается на постели в Выручай-комнате, как целует невыносимого гриффиндорца под трибунами — всё, что угодно, что горячее, грязное и постыдное. Эван всё ещё смотрит Сириусу в глаза. — Говори, — требует Розье. — Сегодня в полночь на Астрономической башне, — выплёвывает Блэк. — Не боишься идти туда ночью, слизень? Подначка совсем вялая, скорее по привычке, чем злобные и ядовитые издёвки прежних лет. В этом году гриффиндорцу будто бы лень выдумывать оскорбления, даже там, в Выручай-комнате, он уже не смеётся над неловкими движениями Эвана. Их негласная холодная война кончается, и лишь Мерлину известно, чем. *** — Слушай, хочешь сигарету? — интересуется Блэк, скалясь подобно собаке, даже поблескивают в лунном свете клыки. Розье даже немного боится: гриффиндорец, непредсказуемый каждый раз, мог бы и толкнуть его вниз. — Я принёс вино, — опасливо произносит слизеринец. — Это дельно, — отзывается Блэк. — Выпьем? Внимательный свидетель уловил бы и скованную позу гриффиндорца, и лёгкую дрожь в голосе, и сцепленные пальцы, и постукивания ногой — словом, нервозность, будто перед важным заявлениям. Розье был крайне внимателен. Они пьют вино — отличное шабли. Блэк постепенно становится всё более раскованным, и вот он уже целует Эвана. — Ты хотел что-то сказать, — напоминает Розье. — Я больше не хочу молчать, — задумчиво произносит Блэк. — Я… Тебя… Кажется, люблю. У Эвана шумит в ушах. Это же не то, о чём он думает? Робкая надежда заставляет его верить словам Сириуса.