молоко

Сегодня наш лучший возраст. Все в пробке на въезде в город. А они с ветерком в область. Закатали рукава, расстегнули вороты, превышают такие себе скорость. Превышают, но в рамках приличия скорость, ведь они едут в свой лучший возраст. — Сереж, смотри! — Олег не отрываясь от дороги кивнул на поле спереди справа, на нем он высмотрел пасущихся коров, разных мастей, рассыпались по ярко-зеленому разливу разноцветными пятнами. — Погнали гладить? — на лице у Сережи сразу улыбка, щурится от солнца, козырек в машине почти не помогает, закрывает только одну сторону лица, на вторую лучи падают, освещают, украшают. Рыжина на таком свету еще ярче, еще честнее, кажется так выглядит само солнечное ядро, пламя. Олег поддается, конечно, этой картинке, не может не смотреть на такого красивого, глаза от дороги отрывает, улыбается, когда взгляд ответный ловит. Останавливаются на обочине, в пыль выходят, дальше часть прошлогоднего сухостоя, пробираются кое-как, на свежую траву выходят уже лохматыми. На Сережиной белой рубашке три колючки прилипло. Коровы красивые, с большими носами и ушами, пастуха их нигде не видно и даже не слышно, момент аккуратно познать животный мир идеальный. Одна корова к Сереже подошла, осторожно и заинтересовано. Рыжая. Сережа как-то не ожидавший настолько мгновенного слияния с природой пару шагов назад-то и сделал, руки как лапки на уровне груди повесив, засмущался. Еще и солнце щурится заставляет. Думает о том, что глазки у этой коровы карие и красивые, как у Волча, а еще честные такие же. — Серый, гладь давай, я сниму, в сторис закинешь. — телефон уже наготове в Олежиных руках, запись начал, и прям под нее прокомментировал. — И лицо попроще, Разумовский, вы похожи с ней, но она не такая стесняшка. Сережа ворвался в его жизнь резко и ярко, но со свойственной только ему элегантностью. Фактически сам Сережа совсем никуда не врывался, просто выложил в группе универа пост о поиске соседа. Олег тогда из другого города перевелся, приехал за две недели до начала занятий, ночь в своем стареньком серебристом Фокусе провел, не понравилось совсем. Пока в хостел заселился, пока по сайтам с недвижкой полазил. И как никогда кстати пост увидел, некто Сергей Разумовский со второго курса искал себе соседа или соседку, в кратце описал двушку в Купчино, упомянул о своем трепетном отношении к личному пространству собственному и чужому. Купило. Олег вспоминать тот август очень любит, тогда в жизни все хорошо стало, спокойно и как рубль просто. Тогда же и завертелось, закружилось и взрываться начало. — Подруга съехала, Марго, может знаешь, вот. А, ты же только переехал, тогда не знаешь точно. Еще в июне правда, все лето работал, от компа не отходил, не заметил даже особо, но по чужому присутствию за стенкой все равно соскучился. — Зрительный контакт не прекращает пока говорит, ни на секунду. — Ну и учеба начнется, сам понимаешь, съем в одного сложнее будет тащить, а переезжать не хочу. — Сережа говорил негромко, неуверенно и выглядел очень уверенно одновременно, руки в замке под подбородком, а тот задран повыше, локти на столе, осанка идеальна. Его голос сливался с шумом вокруг, слушать было приятно, Олег сразу отметил. Как и эту рыжину, в жизни более яркую, более живую, чем на фото, ее не заметить просто невозможно. Сначала пересеклись на нейтральной территории, спустя час Сережа уже водил Олега по квартире, показывал комнату, кухню, рассказывал на какой крючок он свое полотенце в ванне вешает, а какой никогда не трогает. — Ты же выше меня, класс, поможешь мне все плафоны протереть, а то я на стол лезть не хочу, а тебе стула хватит вполне. — Детскую деловитость и довольность на лице Сережи тогда в Олежин мозг и впечатало, почти на сетчатке глаза выгравировало, в сердце куда-то вкинуло. Олег был очарован, до невозможного, до перевоза остатка вещей из хостела в тот же вечер, до совместного похода в ларек изготовления ключей, до обещания-клятвы помочь со светильниками, до Птичьего молока в красивых блюдцах и красного сухого в чашках в два ночи, до сна на голом матрасе под покрывалом. Свое очарование тоже в ход пускал неконтролируемо, не отслеживая, но видимо сработало, Сережа с Олега с первых минут тащился, не показывать старался, держался в пределах дозволеного самому себе, но со стороны довольным как сытый кот выглядел все равно. Обоим казалось все правильным каким-то, будто с детства вместе, будто всегда так было. Серёня в кровать в пять утра залезает и знает теперь, что за стенкой тело спит, живое, хоть и незнакомое совсем, но как будто родное, соскучился по этому ощущению за два месяца. Человеку нужен человек. Романтизировать все любит конечно нещадно. Любит и хочет. Сережа к Олегу тянулся, и это видно было, тот тянулся в ответ, как подсолнух к солнцу. Все так и получалось, Разумовский светилом ходил, на контакт выходил активно так, с большим желанием, при этом совмещая в себя свою тонкость исключительную, а Волкову нравилось, получал энергию его, отвечал. — Я так быстро даже с Марго в одной квартире не притирался. Мы с ней с детства, но привыкать к ней настолько близко было тяжело, если честно. А как ты это делаешь? — у Сережи от сидра язык заплетается чуть-чуть, взгляд рассеивается, отпивает еще с холодной бутылки. — Такой весь идеальный, мистер КонечноЯПомогуТебеДавайСвоиПлафоныИКстатиЧтоТыХочешьНаУжин. — после этих слов рукой по голове Волкова треплет, как собаку. И правда ведь хороший мальчик. Сидят сейчас на кухне спустя полтора месяца с их знакомства. Из Сережиной комнаты его проигрыватель выволокли, на подоконнике разместили, поставили единственную пластинку, что-то из иностранного инди-рока современного, гитара аккуратно и приятно с голосами сочетается Волков Серому улыбается. Тот легонько подпевает под конец каждой строчки, подвывает, по радужке глаз еле заметные молнии скачут, признак довольствия. You like a man with muscles And I-i-i li-i-ike you-u-u Курят прям там, из кружки с утренним чаем в два пакета заварочных пепельницу сделав. Сережа всегда сигареты, винстон с двумя кнопками, а когда в табачке возле дома заканчиваются — мальборо. Олежа выучил уже. Сам летом на электронки перешел, сейчас к сигаретам вернулся, не так дорого выходит. Теперь ведь в постоянные траты ‘Птичье молоко’ добавилось, любит Сережа, и в торте и в конфетах. Волков принес как-то в первую неделю килограмм конфет суфле в шоколаде, все Сережу задабривал поначалу, хотя казалось бы, куда больше. К двери чужой с пакетом подошел, постучался аккуратно. — Сережа, ты занят? Я тут это, тебе твое ‘Птичье молоко’ купил.— начал говорить не дождавшись из-за двери ответа, потом услышал шаги в комнате. Сережа дверь приоткрыл, голову высунул, рыжие пряди вперед него рассыпались, улыбнулся. — Это если оно мое, то я птица? — засмеялся беззвучно, увидев как Олежа напротив смутился на секунду. — Будешь птичкой, если хочешь. — протянул пакет Волков. Поплыл конечно от обаяния молочного. Одна сторона пластинки кончилась, образовав давящую тишину. Сереже некомфортно, не нравится ему, подошел, аккуратными движениями чуть в угол стола не въебался, потом аккуратными движениями и своими живописными кистями перевернул пластинку, нежно поставил иглу на винил, комната наполнилась звуками снова. — Нужно все-таки еще что-то купить, Битлов может банально, что-то изъебистого конечно хочется, но потом как-нибудь. Скоро опять за квартиру башлять. — Совсем захмелевший Сережа зыркнул исподлобья на Олега, тот спиной к нему расположился на спинку стула откинулся, голову назад опрокинул, чтобы за движениями Серого проследить. — Мюзиклов бы бродвейских, — вздохнул. Сережа пару шагов вперед сделал, в спину Олега и плечи уперся, руки по сторонам на них по-хозяйски закинул, облокотился, кисти изящные свесил, в глаза карие уставился. Между их лицами сантиметров десять. — Ну что, товарищ Волч, расскажите как ты весь такой распиздатый и идеальный? Поделитесь секретом успеха. — Секрета нет. Дело в том, что я не идеальный. Это я для тебя стараюсь. — Честно, как пощечина резкая. Сердце удар пропустило. — А то вдруг что не так, ты может и погонишь. Вибрации от голоса Сережа физически руками чувствует. Ладонью по шее Олегу мажет, пальцами по кадыку проводит и выше по щетине вверх до губ почти. Игра в гляделки. Никто взгляд не посмеет отвести, Сережа другой рукой медленно по плечу в сторону, вниз к предплечью, а потом обратно, тоже на шею. Олег позволяет, подставляет себя, самому нравятся эти жесты, смелые и невинные. Глаза отводит в итоге, голову в положение прямо возвращая, теперь уставился вперед. Сережа уже руками его по шее обнимает, подбородком на темную макушку, пряди яркие лоб Олежин щекочут, вздыхает снова. Волков эту нежность принимает, в груди щемит неистово, думал все-таки не зависнет на этом солнечном пятне, что в глаза светит до боли. Думал отпустит, что показалось, и что как человек нравится. А он не просто как человек, он со всей сущностью, со всеми привычками, со всем воздухом, с потрохами. Птицу приручать получается потихоньку, доволен, главное не спугнуть теперь, дать привыкнуть к себе. Когда Олег готовит, Сережа почти всегда на кухне с ним сидит, любуется неприкрыто, рассказывает что-то. Сидит на табуретке всегда, ноги подобрав: одну — под себя, а другую перед собой, чтоб удобно было коленку острую в штанах клетчатых обхватить, и подбородок на нее. Запястья всегда в рукавах больших и вязанных тонут, а ключицы наружу выпрыгивают из горловины. Всегда потом колючки по ноге — отсиживает. Голые ступни даже пола не касаясь мерзнут постоянно. Когда Олег готовит, Сережа курить на балкон не уходит, зажигает первую сигарету почти сразу же, как усаживается. Волков сразу тогда в баночку стеклянную воды наливает немного и импровизированную пепельницу к бледным рукам ставит. Все так удобно, все как положено, у обоих чувство, что все на местах своих впервые в жизни. Обоим комфортно. Сережа как кисейная барышня в быту, а Олега это очаровывает. На руках готов носить, а Сережа его морально обслуживает, энергию дает, заряжает. Созависимость месяца через два бешеная развивается. Сережа больше дверь в комнату не запирает, доверяет, знает, что стучится Волч всегда. Ему нравится, что Олег знает о незапертой щеколде, нравится, как приходит и стучит, зовет, если ответа из-за двери не слышит. Когда Олег готовит, Сережа почти всегда на кухне, и почти всегда уходит прямо перед ужином, чтобы зашел за ним волчик, позвал, лишний раз, чтобы стук и ласковое ‘Серёж, все готово’ услышать, сучно как-то выходит, но весело и в кайф. В конце ноября когда дожди перестали лить, но сугробы еще не лежали, Олег ночью на парковке Ленты учил Сережу водить. Тот сам давно просил дать рулем покрутить, особенно когда засматривался на Олега, который на дороге сосредоточен. Еще суровее, еще напряженнее чем всегда. ‘Обдрочешься, конечно’ — все мысли Разумовского по этому поводу. На парковке стояло лишь несколько машин на первом ряду от входа. Сереня с пассажирского за руль через ручник перелез, чтобы в ночной холод не выходить, пристегнулся, Олег ему помогал кресло придвинуть правильно, чтобы удобно было. Касался его бедер и рук, пока до рычагов тянулся, не сексуально, а по-родному так. Сереже нравилось, Сережа тактильный, Сережа уже точно-точно любил этот старый Форд за все. — Сцепление, тормоз, газ. Левая — всегда только сцепление. Правая — газ и тормоз. Олег сосредоточен, холоден и решительно настроен научить рыжую птичку ездить на механике, даже магнитолу на середине любимой сережиной песни выключил, недовольство проигнорировав очень нагло, рассказывает четко, руками в воздухе рисует, для наглядности. Рыжая птичка решительно настроена любить Волкова всю жизнь, рыжая птичка уверена, что готова и умеет. А если и не умеет, то обязательно научится. Да, романтизировать ну просто обожает, все чувства, будь то злоба или симпатия, в красивую обложку, красивыми словами, потому что сам сложнее, чем все. Выше чем все, один Волков оказался подстать. — … выжимай. — Что выжимать Сережа пропустил в своих мыслях, они его сами выжимали вообще-то. — Что, Олеж? — повернулся и глазками невинно совсем стрельнул, ухмыльнулся. Выбившуюся прядь за ухо заправил, шапку с помпоном вязанную на макушку посадил получше и вернул руку на руль, громко сглотнул, но взгляда не отвел. Игра в гляделки ну постоянно. Where is my mind? Way out in the water See it swimming Олег вздохнул в ответ, артистично закатил глаза, уверенно положил ладонь Сереже на бедро, тот аж дернулся. — Левая нога, педаль, с силой до самого конца, выжми и держи. — Сережа послушался, красные потрепанные конверсы, уже не подходящие к слову по погоде, на педаль сцепления легли удобно, вдавил до упора. — Правая нога на тормоз посередине, Сереж. — для уточнения сжал бедро чужое, на котором уже рука лежала. — Молодец, давай руку. — Олег руку правую Сережину сам с руля снял, настойчиво на рычаг переключения передач, своей накрыл крепко. — Первая передача, руку влево и потом от себя. — рука на руке, переключили. Сереже нравилось все, что происходит. Казалось, что весь в огне горит, щеки и уши, бедро где лапища чужая только что лежала. Олег руку с Серениной убрал на секунду, снял машину с ручного тормоза. В глаза заглянул быстро и уверенно, будто они не тронуться на механике хотят тут в спальном Питера, а заезд гоночный выиграть и прям на гоночном болиде в Монте-Карло рвануть. Сережа плыл, а Волков лодку эту и толкал. Руку вернул. Не на рычаг коробки передач, а на бедро. — Ногу с тормоза убирай. Молодец. А теперь очень нежно левую под отпускай, ее за своей ногой, аккуратно. — Чтобы показать степень нужной аккуратности руку на Сережином бедре совсем медленно вверх повел, с нажимом. Сережа глаза прикрыл от неожиданности, смутило, в голове картинки сразу вспышками, где рука не останавливается, продолжает, горячо так. Глаза боятся, мозг в член переполз, а нога делает, с педалью ласково так, как Волков с ним. Через секунд десять глаза открыл как только почувствовал, что машина тронулась плавно, на радостях сцепление и бросил, мотор заглох. — Мой первый и уже самый талантливый ученик, горжусь! — Олежа руку горячую с бедра чужого убрал и на шапку на макушке положил одобрительно, в голубые взволнованные глазища взглянул. Разумовский только нервно усмехнулся, потом в смех заразительный переросло, глаза его тоже улыбались. — Я накатался, Волч. Чувствами внутри старого Форда можно было отогреть весь мир. И даже если не мир, то точно супермаркет, парковку которого они оккупировали. Дни стремительно летели, к концу декабря оба в учебе с головой и пятками, только про нее все мысли да и друг о друге. Сережа пускает гирлянды по вешалке для одежды в коридоре, по дверным наличникам их спален, у себя в комнате от шкафа вдоль стены и по столу, а еще по верхним кухонным шкафам. Унитаз разве только что обмотать не хватило. Сереже красиво, радостно, волнительно все две предпраздничные недели. Олег в один из вечеров глинтвейн варит, а Сереня впервые не за столом поджав ноги сидит, а вокруг плиты тоже скачет, с сигаретой в руках правда, дым в глаза пуская обоим, зажатую в пальцах сигарету ко рту чужому подносит. Волков аккуратно затягивается и честно случайно губами тёплыми в холодные пальцы впечатывается. Дым изо рта прям в точеное лицо. Только их момент, искренний. Разлив пойло и согласившись на оценке ‘потянет’ по комнатам разошлись, сессия все-таки руку на горле держала. На Новый Год под миниатюрной елкой на кухонном подоконнике Сережа находит виниловую пластинку ‘Кабаре’, аккуратно и любовно упакованную в подарочную бумагу. Волкова сразу же в объятия, а ’Кабаре’ в проигрыватель. Олег за то, что был послушным весь год, получает в подарок подвыпившего Сережу, смелого, на колени усевшегося и по губам его своими мажущего. На полу в подарочной коробке с огромным бантом черный кашемир с воротом. Губы к губам, к шее, нежно-нежно, давно хотелось, разрывает от чувств, руки в яркое море волос, нос к носу, тонкие ладони холодные по телу чужому, медленно, в первый раз, а будто в тысячный, знакомо. Спят в свете гирлянд у Сережи. На утро друг от друга не отлипают, весь день в объятиях, чувства в слова, все как последние месяцы, только еще лучше. Пазл сложился окончательно. Ближе к вечеру пересматривают ‘Кабаре’, в очередной раз вместе, у Сережи фиксация и дикая любовь, у Серёни госзаказ на просмотры этого мюзикла. Олега интересует куда девать ‘Кабаре’. Но нравится ему все равно, признаётся и себе и Разумовскому, красота и шарм. Сначала из сережиной комнаты послышалась музыка с проигрывателя слишком громкая, чтобы под нее заниматься или спать, через секунд десять на первых строчках голоса Лайзы Минелли в кухню показушно женственно пробрался сам виновник. Maybe this time I’ll be lucky Maybe this time he’ll stay Губами повторяя слова, в каком-то халате выше колена, шелковом, запахнутом, который Олег в первый раз видит, тонкие ноги мысками по полу скользят, пятками не касаются. В синих глазах грозовые тучи и молнии. Игра. Ищет карий взгляд. Maybe this time for the first time Love won't hurry away Руками по телу водит, по халату этому скользит, по рукам своим, в волосы ладонь заводит, а в рыжем море у самого лица по сторонам две тоненькие косички. Подпевать продолжает, бедра нарочно с нажимом обводит. He will hold me fast I’ll be home at last Олег в это время как ставил тарелки на стол так и замер, не отрываясь смотрел, не сразу смелости набрался в глаза посмотреть, как заглянул так и упал. Совсем. ‘Блядство’, — только в голове и пронеслось, дальше пустота. В кухне музыка везде, звучит из проигрывателя громко, немного приглушенно, из них самих, в кухне Сережа такое вытворяет прямо перед ним нагло и развязно. Подкрадывается наконец к Олегу, по всем кухонным поверхностям уже проехавшись телом, до смешного. Сережа разворачивает его к себе лицом, вжимает в стол, впечатывается в губы, по обыкновению холодные руки на широкую шею положив, большим пальцем по щетинистой линии челюсти, лицо чужое вниз тянет, чтобы самому удобнее. Олег теряется в первую секунду, затем резко отвечает, с более сильным напором, руки грубо на талию и бедра, по халату этому несчастному скользят. В момент развернул обоих, в следующий Сережу за бедра подхватил, на стол плюхнул, колени развел и пристроился между, чтобы тело к телу, близко, чтобы согреть наконец эти руки, ноги, шею собой. — Волчик, у меня госзаказ на ‘Кабаре’. — Сережа чтоб не упасть руки назад завел, тарелка белая чуть на пол не полетела. Целоваться не прекращают, Олег лишь усмехается с рыком в губы чужие и на щеки переходит, зацеловывает, по скуле проходится, потом по линии челюсти, одну руку на грудь, вторая поясок развязывает, губы уже на шее, носом в рыжину зарывается. Сережа под всем этим как мороженное растаял, голову назад опрокинул. Под халатом он голый полностью, холодный. ‘Блядство’ — снова в голове у Олега пронеслось, а дальше пустота опять. По телу волны жара и возбуждения, музыка на следующую уже переключилась, веселые мотивы оркестра не важны абсолютно, а Сережа инструментам радостным подстонать в музыку пытается, выходит не то чтобы, в поцелуй сам с себя смеется. — Блядство! — на этот раз Олег уже вслух. До комнаты дошли уже не помня себя, все стены собрали, руки холодные согреваться начали, сторона А проигралась, и теперь пластинка бесполезно крутилась на проигрывателе. Под светом гирлянд Сережиных наконец близко, наконец тело к телу, честно, громко, по всем частям синяки расцветут. Руки везде, одни горячие другие горячими сделали, ладонь в ладонь и пальцы переплести. И близко так и правильно, как ощущалось раньше, но лучше, приятнее, и чтоб не прекращалось никогда. Вместе, до конца, до безграничного кайфа, слез на щеках и пальцев на ногах поджатых. Под светом Сережиных гирлянд все красивее в тысячи раз, но им бы и темноты хватило, только чтобы вместе. Сейчас они в лете, в лучшем возрасте, гладят коров и любят, волосы друг другу перебирают. Сейчас все хорошо, неизведанно, неопределенно. Просто момент, который хочется продлить на вечность. А возможно ли? Птичка уверен, что да. Волков надеется на это. Олег в рыжую копну ромашку, найденную в сорняках, сует, пряди блестящие на солнце перебирает, пока чужая голова на коленях. На съемной дачке хорошо, все выходные хочется вот так, на старой лавочке, пока Сережа руками вверх по воздуху водит, с солнечным светом играет, чтобы то светило в лицо то нет, пока ромашка в волосы вплетается, а те разливаются во все стороны, будто живые. The prettiest flower that I have ever seen in my life You were wearing it in your hair Сережа об этой ромашке думает, романтизирует по-обычному, думает о том, что Олежа его эта ромашка, единственный среди сорняков. И от этого очень спокойно и приятно. На столе россыпь птичьего молока и кипяток с нарванной за домом мятой в чашках. За плечами — сессия, прямо сейчас — лучший возраст. И впереди еще три месяца жары, Потом осенние дожди и новогодние шары