таблетка для сердца

— руки за голову, лицом в пол! — рома врывается внезапно, заставляя тиму вздрогнуть и сжать в руках книгу. игрушечный пистолет направлен точно ему в лоб, и стоило бы испугаться — зная рому, там могли быть настоящие патроны. — не говори, что ты на самом деле купил тот набор, — тима вздыхает. совсем недавно они проходили мимо детского магазинчика, где пистолет, наручники и ещё пара пластмассок, именуемых набором полицейского, стоили пятьсот рублей. рома что-то пошутил про ролевые игры, тима закатил глаза и забыл — и зря. — у вас есть право хранить молчание, — дулом пистолета рома задел книгу и та упала на тиме на грудь. — удостоверение покажите, — он давит усмешку в ответ, всем видом показывая равнодушие к роминым выходкам. рома играет дальше, рома возвышается над ним, рома садится на бёдра самым пошлым образом — и тима ловит себя на мысли, что сквозь тонкую ткань всё чувствует (и теперь рома тоже в с ё чувствует) — рома наклоняется над ухом и очень-очень сладко, почти с придыханием шепчет «покажу». равнодушие сменяется красками, наручники щёлкают над головой, тима шумно сглатывает и забывает все слова. — всё сказанное вами будет использовано против вас. — мистер полицейский, — уши горят от стыда. — в чём я провинился?.. — вопросы здесь задаю я. пуговицы рубашки одна за одной растегиваются, оголяя худое тело. тима усыпан пятнами, дорожкой уходящими вниз. тима всё ещё не чувствует себя уверенным, тима всё ещё краснеет перед зеркалом в ванной, тима всё ещё иногда чувствует себя неправильно. рома всё ещё любит целовать его. — ром, — хочется положить руку на его плечо, но руки скованы пластмассками. и тима с лёгкостью мог бы их сломать, при желании, но… желания нет. — молчать, — поцелуй за поцелуем, напоминание за напоминанием, рома не даёт вставить и слова, не выходит из образа, нависая сверху и заставляя замолкнуть под напором своих губ. рома болезненно-приятно кусается, тима дрожит и ему неловко за свою реакцию. в какой-то момент хочется попросить остановиться. примерно тогда, когда губы ромы слишком ясно ощущаются у резинки шорт. или тогда, когда её уровень становится ниже. или когда никаких шорт уже нет. зацелованный и раскрасневшийся, тима неловко сводит колени, дышит глубоко, взглядом метается — рома выглядит слишком жадно и слишком разгоряченно, чтобы на него можно было спокойно смотреть. — в курсе про презумпцию виновности? не пытайся убежать от ответственности, — рома остаётся ромой, рома умничает даже в такой момент, в момент, когда разводит колени тимы, в момент, когда тот наконец сталкивается с ним взглядами и от волнения кусает покрасневшие губы. хочется успокоить, обнять и долго-долго шептать нежности на ушко. хочется — но ещё больше сей час хочется остаться в остранённо-холодном образе, чтобы чувствовать, как тело под тобой дрожит в испуганном нетерпении. рома несдержанно целует, ниточка слюны тянется от губ до губ, у тимы перед глазами плывёт. он хочет обнять за шею и почти перекидывает сцепленные руки, как рома перекрывает всякие попытки, за пластмассовую цепь прижимая кисти обратно к подушке. — нет, — твёрдое. и тима не сдерживается от тихого скулежа. он чувствует руки на теле, чувствует, как сильно пальцы давят на рёбра, чувствует, как краснеет, потому что парой движений рома оставляет его только в растегнутой рубашке. чувствует прикосновения его рук в местах смущающих, жмурится и тихо-тихо неловко ахает. — что скажешь в своё оправдание?.. — нести чушь у ромы получается всё хуже и хуже. — хочу слышать тебя, — голос ромы над самым ухом, руки — гораздо ниже, с губ тимы срывается полустон ему на ухо — болезненность в нём мешается с неозвученой просьбой продолжать. тима жмурится. смущение уходит на второй план, когда внутри пожар, когда у ромы в руках огонь, когда ты — всего лишь спичка. ему не разрешают отрывать руки от подушки, и тима обвивает ногами за пояс, чтобы прижаться ближе, чтобы выдохнуть рвано, чтобы избежать зрительного контакта и облизать губы, снося роме голову. — смотри на меня, — рома звучит строго, ему нельзя не подчиниться, и тима сквозь приоткрытые веки следит, как рома раздевается. это смущает и привлекает, вызывает румянец на щеках и прилив тепла внизу живота. это нравится. нравится до мурашек. если бы пластмасса не царапала кожу, тима царапал бы рому. легко ногтями вёл по спине, иногда — когда моментом больно — впивался в кожу. рома бы шипел, тима — извинялся поцелуями. рома не ходит дома без футболки — как и тима, впрочем — храня их маленькую тайну от глаз тех, кому её знать не обязательно. выполняя просьбу не молчать, задыхаясь на мятой простыни, тима думает, что посмотри на него кто после этого вечера — лицо выдаст каждую его секунду. так неловко, так страшно, так нетерпеливо бли-же. рома ловит его взгляд, рома сверкает улыбкой, рома задумал смутить его еще больше (или заставить соседей услышать всё, что здесь происходит?). секунда, две, три — мучительно. рома разглядывает его снизу вверх. ко лбу прилипли кудри, тима пытается свести плечи, и рома чувствует напряжение в его теле в непривычной, слишком открытой, слишком яркой позе. он оглаживает широкими ладонями колени и шепчет: — давай. самый красивый преступник. и без роминых просьб хочется, просто смущающе, просто неудобно — без рук -, просто вести под хищный взгляд ромы — значит ловить дрожь в теле при каждом движении. тиме нравится видеть закатанные глаза, нравится держать руки на его животе, нравится, когда стоны сливаются, нравится, когда рома несдержано приподнимается и целует, оставляет касания, помогает и дрожит вместе с ним. нравится, как снимает дурацкие наручники и валит на кровать, как сплетает руки и ноги, как утыкается в шею. — суд признал вас невиновным. — дурак. смех заполняет комнату так же быстро и неожиданно, как и стихает. клонит в сон.