Плечи

покорми с руки? поласкай по-зверски? по-миссионерски уже невкусно — металл снова падает в рот. сейчас станет грустно — оближу как тогда твою память, покатаю на языке — мы с тобой стали ближе в пятнадцать на темнеющем чердаке. было жарко, тепло и густо. помню, скребся пальцами по доске — посадил занозу. а потом — вдруг лежал в тоске — отдавался странному симбиозу, ощущая тебя в себе. ну, пиздец. никому не скажем. ну, конечно же, никому. мы срываем любовь саботажем — плюнь еще, очень сухо, дожму. ну же, блять. но вина не догонит тогда. в кровать заползаю ночью и грею перья — марьивана стоит за дверью. замираем, и в губы шепчешь: — никогда бы не умирать. сглазил что ли? теперь за сердцем схватит крепко от колкого — мы. мы тогда — новизна и сила. но сегодня — живем взаймы. от тебя — тень войны, вкус ила; от меня — порох, мясо, плохие сны. но смотри — водка, джин, текила. мы богаче, чем полстраны! покорми с руки — сахарком и мелом. поласкай по перьям — устал от против. я безумен, измучен, я опасен, юродив. и буду тебя терзать. поласкай по-зверски? я скалюсь. — встать! говоришь как училка в пятом, командир отряда или еще кто, командующий так пошло, так безвкусно и так легко. я стою, замерев и выждав — оближи меня глубоко. я стою, и внутри так пусто — чернокрылое широко. чернокрылое — широко. там планируется побег. как в пятнадцать, когда до крови — розовеют зубы, болит губа — и ты лезешь снова: — да мне не больно! и касаешься языка. там планируется побег — я стою безвольно, бьется силой чужой у виска. уходи же, олег. убегай! будет больно! правда, больно. не как тогда.