Эй, Желтопузик!

— Вау! — Ким застывает с открытым ртом, глаза не отводя от Чонгука, что мило краснеет перед ним. Некоторые пряди волос были собраны в два пучка и обвязаны лентами цвета молочного шоколада; стрелки на оленьих глазах с обрамлёнными ресницами; тени на веках пастельных тонов с блёстками; румянец на щеках и нежно-розовый блеск на губах. Широкая молочно-коричневая клетчатая рубашка; шортики цвета песка, что открывали вид на острые коленки и держались на широком кожаном ремешке; массивная обувь с молочными гольфиками в чёрную мелкую полоску. Всё это выглядело вместе с Чонгуком удивительно волшебно. Он словно молочная шоколадка с шоколадной посыпкой, завязанная кофейными ленточками. Сладок до периферии души и расцветшей сакуры в феврале. (И плевать на то, что сакура не цветёт в феврале.) — Ты так… — сглатывает накопившуюся слюну, — нарядился ради меня? — шепчет Ким, не отрывая зачарованного поглощающего взгляда. Чонгук, неловко стушевавшись, мнётся с ноги на ногу, заправляет волосы за ушко и фыркает, бурча под нос «ещё чего». — Желтопузик, признай. — В душе фонтаном плещет радость. Мысль о том, что змейка постарался ради него так, заставляет распускать нарциссы средь песчаных гор; вспыхнуть красками ледники и выжать кроликам в марсе. — Ты же для меня так принарядился, — хитро прищурившись, тянет свои лапищи в сторону лица Чонгука, однако быстро одёргивает из-за чужого шлепка по ним. — Не трогай! Я несколько часов припудривал носик, а ты сейчас всё испортишь, — закатывая подведённые глаза, злобно пыхтит, морща нос. — Понял, принял. Как говорят в музеях: смотреть можно, а трогать нельзя. — Ким поднимает руки в отступающем жесте, и когда няшка напротив сбавляет обороты, он резко притягивает того за личико, кусая за сморщенный носик. — Йа! Пути, опути, опути! — скороговоркой визжит, заедая одну букву, и бьёт кулачками о сильную грудь. Тот лишь игриво отстраняется, пролепетав «но мы ведь не в музее», и убегает, пока змеёныш злобно топает за ним, на бегу смахивая тэхёнову слюну. Тэхён бежит средне, может быть, и слабее, но, даже несмотря на это, младший всё равно отстаёт и быстро устаёт. После чего ему приходится опираться ладонями на голые коленки. — Ути! Моя прелесть устала? — игриво подходит и тискает за щёчки, за что получает след в виде красноватых линий на руках от ноготков. — Моя прелесть злится? — актёрски удивляется, раскрывая рот. — Тэхён! — Чонгук злобно топает ножкой, надувая щёки, и инстинктивно шипит, извивая два кончика языка. — Ты бесишь! Если это и есть свидание, то я ухожу, — заламывая брови домиком, он скрещивает руки на груди и разворачивается назад, собираясь вернуться домой. — Йа! Йа! Йа! — Ким быстро нагоняет и хватает за плечи Чона, поворачивая к себе лицом. У того глаза на мокром месте и губы пунцового цвета дрожат, а ещё еле заметный след от укуса вокруг носа мило дополняет картину. — Ну, Желтопузик, — отчаянно скулит пернатый, — почему ты плачешь? — Это всё ты виноват! Я тут на свидание пришел, а ты только и делаешь, что бесишь, — бурчит, словно маленький ребенок. — И вообще, не надо было мне приходи… — договорить ему не даёт неожиданный чмок в губы. — Ну, Желтопузик, прости. Я же ничего такого не сделал, а если и сделал, то из-за переизбытка чувств, — Ким берёт чужую ладошку в свою и играется с пальчиками. — Ты ведь такой миленький с этими рыбками и котятами в волосах. Махонький, маленький, — большим и указательным пальцами показывает размер. — Такой, что тебя хочется только и делать, что обнимать, обнимать и обнимать. Целовать, целовать и целовать. Обнимать и целовать, целовать и обнимать! — Тэхен разошёлся не на шутку, ведь говорит такие смущающие глупые слова, из-за которых Чонгук покрывается красными пятнами и бурчит: «Я есть хочу», таща Кима за собой в кафе, расположенное неподалёку, пока тот умилено посмеивался. *** Сейчас же они оба сидят и поедают сладости. Тэхён поедает пончики с разными видами джема и посыпкой, пьёт кофе со сливками, пока Чон кушает клубничный чизкейк с трюфелями, запивая какао. — А попа не слипнется от такого количества сахара? — Неа, разве что твоя, — закладывает в рот большой кусок чизкейка и продолжает говорить с набитым ртом. — Кстати, почему ты всё время странно себя вёл? — Тэхён с недоумением смотрит на него. — Ну ты приносил крыс, пел в столовой, а вчера вообще станцевал невесть что, — под конец предложения Чонгук вспыхивает румянцем, вспоминая все увиденные движения, из-за чего становится неловко. — Не знаю, как у вас там, змей, строятся отношения, но у нас всё начинается с ухаживания. — Перемешивая ложкой, игрался со сливками в кофе Ким. — В начале ухаживаний надо принести еду, ту, что любит внутреннее животное приглянувшегося. Я прочитал где-то, что удавы любят мышей. — Чонгук фыркает, закатывая глаза, но всё же слушает с интересом. — Вот и принёс их тебе, а пел и танцевал ради того, чтобы привлечь внимание и спарит… Это что, Чанель с Йери? — Где? — Чонгук поворачивает голову в сторону двери и видит, что Чанель с Йери, обсуждая что-то, направляются в их сторону. — Черт! Если они заметят нас, будет худо. — Мы даже незаметно уйти не сможем, — нервничает и ищет пути выхода, пока Тэхён не выкрикивает «придумал!». Он, взяв два пончика, джемовой стороной прикрепляет к глазам в виде очков, после берёт пакет, надевает на голову и завязывает, будто это шапка. — Что ты делаешь? — Чонгук с недоумением смотрит на то, как Тэхён ложкой собирает из своей чашки густые сливки и наполняет ими ладонь. — Пытаюсь быть анонимом, — пернатый наклоняется ближе к младшему, на что тот настороженно смотрит, а тот рисует «усы» из сливок, после чего еще один пакет так же надевает Чонгуку на голову. — Всё, мы анонимы. И нас не узнают, — радостно улыбается и смотрит через дырки пончиков на Чона, у которого концы белых воздушных «усов» медленно сползают вниз. — Ага, как же! — Макияж успешно испорчен, а смущение и стыд так и прут. — Со стороны мы похожи на идиотов. — На анонимных идиотов! — Тэхён радостно продолжает есть оставшиеся пончики, совсем не обращая внимания на косые взгляды посетителей и официантов.