Весёлые мертвецы

Он флегматично пожимает плечами, окидывая взглядом темную, заполненную тошнотворным запахом плоти, комнату с кровавыми разводами на полу, рассматривает мёртвые кукольные глаза на лицах-масках, вглядывается в очертания изувеченных тел. Он забрал себе главную роль в этом театре одного актёра. Сегодня в постановке участвовали зрители. Сегодня они играли добрую детскую сказку со счастливым концом про одного сумасшедшего мальчика и, убитых им ещё тогда, мёртвых кукол. Только сам актёр – сломанная кукла. Он закрывает глаза и смотрит на тени с горящими глазами, в которых инки спрятали всё своё золото, стеклянными глазами следит за шахматной партией, в которой все фигуры играет он, только игроков играют громко смеющиеся тени. Он несколько разочарован тем, что зрители не придут на этот спектакль. В конце концов, не каждый способен увидеть истинного человека – безумие, плещущееся через край. Мелькают старые картины с сценами, ещё более кровавыми, чем те образы, которые живут в его голове. По ажурным, будто кружевным, рамам безликих живых картин струятся тени с глазами, горящими жидким золотом. Он тяжело вдыхает, как табачный дым, запах плоти и крови - запах его личного маленького мирка, ни для кого, кроме него, больше не предназначенного, с его тайнами, кровавыми кружевами, чёрными атласными лентами среди очень важных жженых бумаг и любимых им безумных скелетов. Он вдыхает полной грудью своё сумасшествие. Весь его тонкий, сплетённый из обманчивых улыбок и правдивых презрений, будто фарфоровый, хрупкий, как китайская ваза, мир пропитан безумием. Ему это приятно. Ему приятно быть ужасным кошмаром в старой доброй сказке, в которую верят только наивные сломанные куклы с красными глазами и живым мёртвым взглядом. Ему приятно осознавать, что его нет. Пустота с золотыми глазами открывает перед ним дорогие, но скрипучие двери, и он сильнее вжимается в плащ. На улице холодно и свежо, и по узким улочкам струится туман. Туман, густой и вязкий, как кисель, окрашивает в молочные тона воздух, скрывает силуэты домов, крадёт свет фонарей и заставляет плакать окна домов, зеленеть каменные основания зданий. И всё вокруг кажется серым, безликим и жутко таинственным. Охвативший город, туман не даёт вздохнуть, будто пеплом проникая в бронхи, и всё тем же пеплом оседая на слизистой лёгких, заставляя кашлять не от холода, а от ощущения удушения. И это так приятно: задыхаться, когда все остальные вдыхают влажный воздух, лишь тебе царапающий глотку, полной грудью. Он стоит в нерешительности перед таким же серым, как и он сам, миром. Из дома слегка доносится тошнотворный запах смерти. Он ухмыляется и теперь без колебаний уходит в туман. Он ведь давно потерял свой цвет. На следующее утро служанка находит трупы своих господ в доме, затерявшемся в узких, ничего не значащих для старого города туманных улочках. Их хоронят с пышностью, присущей всем похоронам богатых кукол. И белые камелии с их могил удавкой ложатся в ожерелье веселых мертвецов на его шее. Он уже давно коллекционирует весёлые смерти. *** В этом городе всегда было пасмурно, и небо, отражающееся в лужах, всегда было серым, холодным. Здесь всегда поздно светало, и, почти до десяти часов, небо оставалось настолько тёмным, что звёзды умирали в его чёрном свечении. Город, стоящий на берегу маленькой, грязной речушки, оживал лишь к полудню. Тогда из многочисленных кафе по всему городу разливался манящий аромат крепкого кофе с корицей и свежей выпечкой. После этого все кафешки заполнялись сонными людьми, а с прилавков булочных мгновенно исчезали яблочные пироги, которые были одним из немногих достоинств этого городка. Ло не любил ни слишком уж многолюдные кафешки, ни слишком сладкие для него яблочные пироги. Как ни смешно, но он любил свою работу, а ещё потрёпанные, пахнущие лечебными травами книги по медицине и ложиться спать даже не поздно ночью, а рано утром, когда солнце всё ещё не разгоняет тьму, но в некоторых домах уже зажигаются огни. Сейчас, когда всё часы в его доме показывали без пятнадцати восемь, и Трафальгар прошёл половину пути от своего дома до больницы, в которой он работал, и, буквально несколько минут назад, чуть не сбил (а это уже стало его традицией) с ног очаровательную библиотекаршу из его любимой библиотеки, город всё ещё был в плотной паутине тумана. Ло же было в крайней степени плевать на туман, так как тот не мешал его передвижению по улицам с отсыревшими домами и мелкими лужами, на которые хирург не обращал никакого внимания. Ло не любил такой город, где его и без того холодные глаза никогда не отражали солнечные лучи и не ловили тепло человеческих улыбок. Город дышал безразличием, и Трафальгар был пропитан его дыханием. Хирург был равнодушен в крайней степени ко всем проявлением человека, даже своим больным, которых должен был спасать во всех смыслах этого слова, он перестал улыбаться практически сразу после того, как устроился на работу. Наверное, такая черта было свойственна всем хорошим врачам. Ло видел столько врачей с пустыми глазами, что был в этом практически полностью уверен. К тому же, никто не спешил его в этом разуверить, а всё та же несколько неуклюжая библиотекарша, с которой он иногда был слишком откровенен, лишь согласно кивала после такого его заявления. Наверное, это было связанно с тем, что у Моне были живые, горящие чем-то бесовским, глаза, в которых Ло ненавидел видеть своё отражение. Но, как бы то ни было, впереди оставался ещё целый рабочий день. Ло ждало много веселья: трупы, отчёты и больные, отравленные жизнью и безжизненными глазами живых людей.