Платина и Хром

      Сбои в прошивке головного мозга не так уж страшны в их мире, так говорят рекламные слоганы. Вкалывать себе дозы лекарств, после — ещё несколько подходов ингаляции, немного таблеток под язык и, конечно же, конечно же, капли.       И тогда никаких сбоев, никаких психозов, ничего, что могло бы уничтожить психику того, кто решил заменить свой мозг на металлический каркас, увешанный проводами, как венами под кожей. Они пульсируют. Каждый, кто проходил через такие манипуляции, знает это чувство. Постоянная пульсация где-то в виске. Как нескончаемо заведенный мотор, с которым ты обязан смириться.       Как скрип кровати, хотя нет, кровати в таких богатых апартаментах не могут скрипеть. Это выражение. Фигура речи для того, чтобы полностью передать удовольствие. Так пишут писатели, так думают люди, особенно, наверное, романтики, так не могут думать куклы, но Тони уже не уверен, что под ним по-настоящему живая кукла.       Питер не был так уж на неё похож, когда выгибался и отчаянно кусал губы, что нужно было бы запретить сделать. Ведь губы всегда нужны для кадров вблизи, губы нравятся людям, людям нравятся лица, тела, безупречные, переделанные, но идеальные. Он испортил свои губы, когда трахался с Тони Старком, пуская из них совсем уж настоящую кровь.       Она была металлической на вкус, как и положено человеку. Как и положено человеку, он был живым в этот момент и оставался живым после него. Питер Паркер должен был стать куклой. Обратно превратиться вновь в нечто идеальное и совершенно неживое, сделанное лишь для восхищения, обычно поэтому их так хотят в сексуальном плане, идеалы всегда привлекают внимание, и Старку хочется убедить себя, что именно поэтому он нарушил своё собственное слово.       Он просто повёлся на идеальность.       Но больше всего в этом теле, наполовину созданном из хрома, покрашенного в платину, ему нравились припухшие и искусанные губы, которые придётся гримировать.       Это было нечестно. Со многих сторон, как ни посмотри. Всё нечестно и как-то будто бы предательски кристально ясно.       Тони Старк ошибся. В этом была его суть. Постоянно ошибаться, мешая алкоголь с наркотиками и ненависть с привязанностью. Он не был привязан к этому мальчишке. Он не любил его, и не влюбился после этой ночи, но он больше не ненавидел его.       А сам, кажется, полностью запутался, смотря на тело, что облачённое в полупрозрачную ткань, выглядело подобно древним скульптурам совершенно нелепо после той ночи, в которой он скорее напоминал акробата, что забыл свой номер и пытался импровизировать.       Секс всегда смешон со стороны, в нем не так уж много красоты, как говорят люди, но когда ты один из участников, вся эта нелепость превращается в одно лишь удовольствие.       А мир за окном ничуть не изменился. Оставался таким же промозгло мерзким, переплетённым трубами, горящим огнями города, что пережил войны, репрессии, был снесёт и построен заново, оброс огромными экранами, что показывали только рекламу без права на ошибку.       Вшейте себе три рта, отрастите второй член, сделайте уже хоть что-то, что изменит вас навсегда. Увидьте в том, в кого не видели человека, самую настоящую человечность.       Питеру казалось, что теперь что-то изменится навсегда? Выпить таблетки, сделать уколы, вдохнуть инъекции, забыть про капли. Он приходит к Старку через несколько часов в желании понять, почему мир стал казаться ещё хуже, чем он был вчера. Неужели потому, что увидел в том, кто его ненавидел, желание жить?       Старк ему не ответит. Никакого банального суицида. Или отказа сердца. Он просто не захочет ему отвечать, всё так же смотря в окно разлагающегося на части мира, как смотрел с самого утра, не в силах оторвать от него взгляда. Старк будто бы понял, что всё это время, витая в иллюзии одного лишь человека, что не хотел становиться как мир за окном, он полностью потерял его понимание. Если вообще хоть когда-то это понимание имел.        — Кажется, я совершенно не имею понятия, в каком мире существовал все эти годы.       И это будет ответом на вопрос, молча заданный юношей, который встаёт рядом, ощущая ударяющий по глазам фиолетовый оттенок, давно уже ставший заменой солнечному свету.       — Бэк хочет убить вас.       — Я знаю.       — Хочет сломать мой разум и заставить убить вас.       — Я знаю.       — Вы спасёте себя или так сильно хотите уничтожить меня?       Сигаретный дым разбавляет приторный запах чего-то сладкого и совершенно неуместного. В этом мире, полном интриг, они остаются предельно честными именно сейчас, в этот самый момент искреннего осознания, что оба. Не знают, как жить дальше.       У одного не осталось выбора. Он был. Когда-то давно — остаться в комнате парализованным и умереть где-то через пару лет. У второго. Он появился. Но хочет ли он сделать его после того, как потерял любое понимание существования мира?       Но почему-то им обоим совершенно не страшно.