Платина и Хром

      Оптические накладки на глаза, впивающиеся в кожу и иногда испускающие волны света, уходящие куда-то во вшитые провода черепа, напоминают Тони лавовую лампу. Раньше такие были очень даже в моде, старьё старьём, а зрелище приятное и даже успокаивающее, лучше, чем капсула для сна с пением птиц. В отличие от Стивена, который в этих самых накладках что-то усиленно читал на планшете, разбирая чужую историю болезни. Он всё же дошёл до врача, или, может, лучше сказать, врач дошёл до него на плановый осмотр, который был совсем не запланирован. Просто Стивен всегда приходил без спроса, зная, что Старку нельзя доверять. Это неизбежное правило, выученное всеми, кто с ним знаком. Он не обманывал в сделках, но что касается себя, он врал постоянно.       «Я в порядке. У меня ничего не болит. Я регулярно питаюсь последние три дня. Конечно же, я сплю по 8 часов».       Это банальная ложь, которую никак нельзя было зацепить в мужчине, но которая лежала на поверхности. Стивен знал его достаточно давно и достаточно близко, чтобы иметь право эту ложь игнорировать.       — У тебя отказывает сердце, ты в курсе? — его голос никогда не был мягок, как и слова в принципе, жёсткий и принципиальный, он говорил без мысли "а вдруг я сделаю больно". Он осознано делал больно, никогда не смягчая падение. Это Тони в нём нравилось. Достаточно сильно, чтобы когда-то оказаться в одной постели. Давно и не правда, и так не этично, что он лечит его сейчас. Что там с моральным кодексом? Но это же было давно, зачем вспоминать прошлое.       — Догадывался. Не то чтобы у меня была точная уверенность, но думаю лишние чашки кофе…       — Это не лишние чашки кофе, Тони. Тебе давно пора его заменить. Оно изношено. И непригодно для полноценной жизни. Сейчас такие операции не проблема. Я понимаю, почему ты тянешь, но Он бы явно не хотел, чтобы ты умер, следуя его идеологии.       — Да не в ней дело, — огрызаясь немного более резко, чем планировалось, сжимая пальцами стакан с болтающимися кубиками льда на дне. Пить, пока твоё сердце непригодно, поступок ребёнка, явно не взрослого, так же, как отмахиваться от весомых предупреждений.       — Ты делал операцию на глаза, Тони, это будет лишь немного сложнее.       — Они нужны были для работы.       — А сердце не понадобится тебе для работы? Ты умрёшь, Старк, твой максимум пара лет, может, меньше, и тогда ты знаешь, кто, скорее всего, займёт твоё место.       Жестокий настолько, насколько может быть человек изначально. В его голове нет кнопки пощадить, лишь выкорчевать самыми большими плоскогубцами скулёж.       Стук в дверь, что нарушает их разговор, и голова со знакомыми кудрями показывается из-за двери. Тот, кто скоро точно станет его ночным кошмаром, не меньше, смотрит на них и выдаёт:       — Я бы хотел поговорить, но если вы заняты…       — Нет, не занят. Мистер Стрэндж уже уходит, так ведь? — и кажется, его готовы убить на месте, но лишь касаются пальцами имплантов, что уходят с глаз, обнажая новейшую модель глазных яблок, убираясь назад в обруч на затылке.       — Я зайду позже. Не думай, что этот разговор окончен.       Потому что такие разговоры никогда не заканчиваются ничем хорошим. Тони знает это прекрасно, и мир за окном, что именно сегодня решил вылить на них многочисленные осадки, которые раньше считались признаком жизни, а сейчас, скорее, ещё больше химических отходов в лицо, тому подтверждение.       Синоптики предлагают сидеть дома. Вероятность заболеть раком в дождь возрастает в несколько раз. Может, Тони стоит набрать пару глотков этой воды, и мир покажется легче?       Стакан громко оказывается на столе, Стивен уходит, проходя мимо Питера и бросая на него мимолётный взгляд, будто оценивая и хмурясь. Но ничего не говоря. Потому что Паркер не его пациент. Пока он здесь совершенно никто. Он показал себя городу, но не показал своё нутро, оставаясь приветливой куклой с речевым апаратом.       Люди больше доверяли фрикам, которые вставляли себе импланты вывернутые наизнанку, с торчащими проводами и оголённым конструктом металла. Они казались живыми в своём безобразии, Питер не был даже близок к этому физически или морально.       Они был вычищен для витринной выставки. Люди обожают такие игрушки.       Старк поднимается со своего места, чтобы подойти к бару и открыть виски вновь. Звук, новые кубики льда.       — Так зачем пришёл? — разводя руками, игнорируя то, что было вчера ночью. Ему снился его силуэт. Забавно, да? Никакой пошлости, даже её оттенка, он будто смотрел на скульптуру, которые сейчас хранятся под тоннами защиты, только бы последние остатки древней цивилизации уцелели, и занимаются этим безумные фанатики. А он будто видел её на расстоянии вытянутой руки. Идеальное тело под белой тканью, что за невинность, которая сейчас уже давно не в моде. Люди любят секс. Им нравится покупать брейндансы с еблей со знаменитостями. Наверняка где-то уже есть парочка с этим робомальчиком. Уже после пары недель его успеха, они начнут чистить все прилавки от оцифрованных незаконно записей и остального барахла, которым набит Нижний рынок. Но пока это не в приоритете.       — Я думал над вашими словами вчера. Как вы поняли, что мне больно? — этот юноша гуттаперчи не только из-за своих протезов. Они наоборот должны вроде как стеснять движения, но он ловко забирается на стул около барной стойки и смотрит на него. Серостью пыли и мокрого асфальта.       — Потому что глаза у тебя настоящие. Это легко читается в них. Если хочешь, чтобы никто не узнал, смени. — ладонь Старка опирается рядом. Он наклоняется к нему ближе, чтобы ещё раз заглянуть внутрь. Будто это правда может помочь.       Он вообще сейчас слишком близко. Пока его искусственные глаза соскальзывают на чужое горло. Ему хочется его сжать. Хотя сил не хватит, чтобы задушить, железные вставки не дадут, и всё же ему хочется. Хочется, хочется, хочется, пока щеки вновь не касается холодный металл. На этот раз Старк не одёргивает голову, а позволяет расплавить свою кожу касанием. Теперь у него будут новые шрамы.       — Мне кажется, что вы безумно одиноки. — у Питера есть цель, полюбить его и заставить полюбить себя. Эта цель кажется фальшивкой, но почему-то то, что он делает, как фальшь не ощущается.       — А ты, можно подумать, нет? — и они смотрят друг на друга уже не с ненавистью. Старк смотрит на него не с ненавистью. Это принятие. Наверное, даже смирение. А Питер выполняет свой долг. Только вот смешано это с желанием настоящим и искренним, к которому руки тянутся сами, как и лицо.       Почему Питер хочет этого? Не знает. Он просто хочет. Как будто что-то, что не нуждается в объяснении. Как будто нечто естественное.       — Я не буду с тобой спать. — отрезается в воздухе, и юноша замирает, пойманный в клетку.       — Не потому, что я кого-то потерял. А потому что тебе это не нужно. — Старк подносит к губам стакан, который ещё больше отрезает их друг от друга. И пусть алкоголь бьёт его по голове, его мироощущение почему-то до чёртиков явное.       — Вы не можете знать то, чего хочу я, — возражает Питер, и хмурит брови, не понимая, ведь явно видел желание коснуться в чужих глазах.       И Тони испытывал это желание лишь мгновенно. Как кажется ему. Это слишком легкомысленно и бессмысленно. Тони Старк не делает бессмысленных вещей, они говорили об этом, прошлой ночью.       Так же как Тони Старк не смотрит сейчас на него в надежде, что он рассеется в пыль. Сколько раз он спал с теми, кто приходил к нему с желанием стать знаменитыми? Сколько раз это оборачивалась фиаско? В молодости слишком часто. В осознанности лишь единожды, и сейчас его ошибка покоится прахом за могильным камнем.       Питер — его желание забыться, и это всё не может быть хоть сколько-то правильным, в любых вариациях. Он не моралист. Скорее, уже ступавший на эти грабли.       — Конечно, знаю. Даже больше, у меня есть несколько вариантов. Более приятный для моего эго это то, что я тебе понравился, и ты хочешь урвать возможность, как урвал себе билет в новый мир. Вторая, менее приятная, — у Бэка есть план, как сдвинуть меня с места. А учитывая, что ты его медленно тикающая бомба... — он хмыкает, и губы застывают в улыбке. Как глаза Питера застывают напротив, в медленном анализировании того, как Тони видит всё насквозь. Разве не должен он бежать в поражении под двери Бэка и просить прощения, лишь бы не разобрал на части? Не знает. Правда, не знает, почему остаётся, протягивая ладонь к чужому стакану виски, и оно обжигает горло. А сталь стучит о стекло, как стучала ладонь в желании раздавить чёртов город.       — Я просто хотел писать музыку. — вот что срывается с настоящих губ и фальшивого горла. Наконец настоящее. То, чего Тони так сильно не хотел видеть, но смотрит завороженно. Вся эта мишура, чужая яркая одежда, напоминающая, скорее, трупные пятна.       Сейчас она кажется ещё более нелепой, чем когда-либо была.       — Я хотел, чтобы меня услышали, и Бэк помог мне с этим. Он нашёл меня в трущобах, забрал, и теперь я здесь. Почему я не должен быть благодарен ему? Почему вы так уверены, что он хочет сделать вам больно?       — А разве он не делал больно тебе? — лёгкая поступь, обходя вокруг барной стойки и вставая близко, рядом. Теперь это не попытка сбежать, не попытка спрятаться. Они все всё равно окажутся за могильными камнями и мигающими синим табличками. Дождь, кажется, никогда не прекратится. И Тони готов поклясться, что увидел голубя, пронзительно-белого, летящего сквозь воду. Но голуби уже давно вымерли, а ему наверняка показалось. Как показалось то, что он ощущает к юноше жалость.       У него настоящие волосы. Не нарощенно-синтетические. Пальцы зарываются в кудри легко, пока он смотрит на дождь, не понимая, зачем пускает его ближе, уже зная, что где-то за его спиной вполне может маячить нож в дрожащих тонких платиновых пальцах.       Дрожит ведь и правда. Может быть, плачет. Может, Квентин совершил страшнейшую ошибку, оставляя в его голове чувства. У куклы не должно быть чувств. Но и кукла не смогла бы создавать музыку.       Как всё, оказывается, связано. Как его пальцы, цепляющееся за пряди человека, которого пытался ненавидеть некоторое время назад. Они не связаны ничем кроме контракта. И тем, что Тони слишком часто заглядывал ему в глаза. В этом нет искры, нет какого-то напускного безумия и киберпсихоза, в этом вообще ничего нет. Но почему-то накатывает невероятное спокойствие в момент понимания, что они наконец поняли друг друга. Не только у Тони, который отрицал в нём человека.       У Питера, который пытался убедить себя. Что ему не может быть больно.       — Пошли, выпьем ещё. Думаю, нам стоит начать знакомство сначала. Может, я даже не прогоню тебя после первых рюмок. Может, мы и правда сможем подружиться, как ты того хотел. — всё же убирая ладонь и смотря на красные глаза, на лопнувшие капилляры, на поджатые в детском жесте губы. Ребёнок.       Перед ним был изуродованный и изувеченный ребенок, сделанный не из платины, а обычного хрома.