Современные страшные истории на ночь

Никогда мне страшно не было гулять ночами. Этот раз не исключение. Было бы ложью сказать, что ночь была страшна, однако ночь была ясна, как яркий день, и эта странность делала её в моих глаз ещё страшней. Она служит временем безумных мыслей и идей, она влияет на сознание людей. Каким образом она повлияла на мое собственное сознание в этот раз? Обычно она даёт мне некую иллюзию спасения, иллюзию того, что завтра всё получится, потому что я не вижу никого боле и чувствую себя могущим, потому что силы ко мне возвращаются в этой тьме, гениальные мысли только начинают приходить, а какие-либо психические ресурсы восстанавливаться. Сегодня она будто вновь, как это обычно бывает, снесла занавес между мною и миром иллюзий, в котором я живу день изо дня. Снесла своим сиянием, равным солнечному, предоставив меня самому себе для размышлений.       В этих мыслях погрязнув, я был недоступен внешнему миру, а сам оказался дезориентирован. И ехал я домой, совершенно один. И ехал в метро, бесконечно глубоком и ужасно убогом. Это относится к такому типу убожества, которое мы все дружно принялись романтизировать в какой-то определенный момент: эти ужасные бетонные плиты, эта помесь двадцатого века и наших сегодняшних убеждений. Вера в фундаментализм науки, в непогрешимость системы и в то, что мы лучшее поколение, чем любое из прошлых. Вроде и нет ничего ужасно уродливого в этой плите да в этом метро, но преследует меня чувство одержимости: сегодня я одержим сомнением. Просто сомнением, во всём и сразу; особенно я сомневаюсь в том, во что верят те многие, что чуть ли не проживают всю свою жизнь в этом метро – в силе прогресса.       Странное ощущение сегодня ночью, с одной стороны и людей нет, а вроде кажется, что за тобой наблюдают тысячи. Мне некуда бежать: даже дома за тобою ведётся ещё более усиленная слежка, правда, иного толка. И не должно мне мешать то, что кто-то наблюдает, но я ностальгирую. Детство и дикое состояние свободы в какой-то момент остались в прошлом, оставив меня загнивать среди высоток и пустырей. Ностальгия - отрава, а грусть - это протест, протест против убогости моих сегодняшних реалий. Ностальгировать нет смысла: в прошлое не вернёшься, а грустить необходимо. Но иррационально я подвержен этой ночью ностальгии, по детству и свободе.       Страшно мне стало, как я вернулся домой. Страшно от того, что я не могу ничего изменить: я как был беспомощным ребёнком, так им и остался. Только мысли преследующие меня совсем недетские, и нет мне покоя. Осознав весь ужас моего положения, у меня не остаётся других вариантов, как искать выход. Когда тебе нечего терять, даже смерть является выходом. Будет ли она выходом этой ночью для меня? Вполне возможно. Я хотел позвонить своей матери, но вспомнил, что она умерла. Почему никто меня не сохранил, не уберёг от этого кошмара в летнюю ночь? Удивительно, но этой ночью я повесился, хотя мне это только предстоит сделать.