My heart melody

jk breathing

В полумраке помещения раздается приглушенная мелодия, написанная и собранная по кусочкам за месяц безрезультатной работы. Стены отражают ее, не дают выйти за пределы звукозаписывающей каморки, наполняя пространство редкими клавишными звуками фортепиано. Перед несколькими мониторами следит за процессом мужчина средних лет, регулирует чистоту инструментала, контролирует четкую работу микрофона. Он отпивает горячего кофе, слушая тихий чистый вокал, доносящийся из колонок, ползунок на экране скользит плавно вправо, стелется поверх другой дорожки синего цвета. Лоб напряжен, когда он следит за артистом в студии за слоем прозрачного стекла, сложив руки на груди, он откидывается на спинку кресла, чуть отклоняясь дальше, продолжает наблюдать. Песня звучит грустная, даже депрессивная, о том самом идеале, который видят многие на экранах телефонов и по телевизору, а в голосе столько боли и усталости, что возникает желание самому пустить слезу. Записывать что-то подобного характера не в стиле Чонгука, но он, откровенно говоря, устал от всего. От фанатов, от славы, от того груза, свалившегося на него больше года назад, от ответственности, которую он на себя взял, когда подписал договор с компанией, вверяя ей себя, свое время и труд. И ведь все было прекрасно, это перспективы, это рост по карьерной лестнице, это хорошая зарплата и жизнь без забот, пишешь песни да исполняешь их, он и до компании этим занимался. Но с подписанием контракта, как заключив сделку с дьяволом, он познал обратную сторону популярности, которой раньше не было. На него обрушилось много обязанностей, забитое полностью расписание на несколько месяцев вперед, постоянные походы от студии к главному офису, концертным залам, примерки, репетиции, согласование концертных дней с графиком (чем он занимается с менеджером). Давление было отовсюду. Но все шло стабильно, как должно было, был альбом, номинированный на звание «Альбом года», был мини-тур по Азии, фит с другим артистом, и Чонгук все вывозил, приходя без сил в квартиру ближе к одиннадцати вечера и вырубаясь до обеда, пока не прозвенит будильник, начинающий адскую круговерть заново. Все шло стабильно, пока не наступило опустошение, отключение эмоций. Чонгук стал неким подобием робота, выполняющим все на автомате. И только в песнях открывалось все то сокрытое, что он отключил, через музыку он показывал себя, открывался заново. В речи его можно было слышать лишь сталь, а в песнях всю ту палитру эмоций, начиная от счастья и заканчивая горем. И это продолжалось недолго. Сейчас у певца творческий кризис. Вот уже больше полугода от него ни слуху, ни духу в соц. сетях, новостях, все скрывается, боясь показать свою никчемность окружающим. Каждый день он пытается выдавить из себя хоть каплю, соединить несколько аккордов, чтобы потом собрать мелодию. Текст не давался совсем. Как можно писать о том, чего не испытывал и чего у тебя может не быть? Писал же до этого как-то. Устал. Запись идет, строчка с вокалом отражается в глазах названного друга, единственного, наверное, в этом здании, медленно отображается на мониторе, подтверждая осуществление записи. Глаза у Чонгука полузакрыты, опущены на текст в телефоне, один наушник надет, чтобы он мог попасть в такт мелодии, а само лицо не выражает почти ничего, кроме пустоты — отражения его изнутри. Его фигура сливается с мрачностью комнаты, из-за черной толстовки и таких же джинс его можно было бы не заметить в приглушенном освещении, кожа как белое полотно, только на правой руке из-под рукава ползут чернильные узоры собственного дизайна. Как только запись была окончена, он вышел из записывающей коморки, слыша кликанья мышки, которой корректировали уровень звука. Минуту погодя, блондинистый мужчина поворачивается на кресле, чуть отъезжая от стола, и смотрит на расположившегося в расслабленной позе Чонгука. — Понимаешь же, что с твоим концептом такое не опубликуешь? — в лоб говорят, не подготавливая, не начиная издалека, рубят сгоряча, сразу в лицо предъявляя недовольство из-за неподходящего трека. Чонгук молчит, в ответ ничего не говорит, не кивает, взгляд в сторону отводит, рассматривая обложки своих двух альбомов, настроение которых в край отличается от записанной песни. — Это может быть синглом-исключением. Всем нужно разнообразие, — безучастно изрекает, уставившись в носки своих конверсов, Чонгук. Пальцы ухватились за ниточку на краю толстовки, тянут ее, пока Джебом вздыхает, устало переносицу потирая. — Директор такого не одобрит, я тоже. От этой песни желание повеситься, Чонгук. А она должна наоборот спасать от таких мыслей, должна задавать настроение, играть по радио утром и радовать людей. Это то, что ты за это время написал? — В голову ничего другого не лезет, кроме как желание повеситься, — вымученно улыбается парень, передразнивая друга. У него челюсть напрягается, желваки играют на вытянутом лице. Он неуверенно голову в сторону отводит, видно не знает, как помягче сказать что-то, чем может добить Чона. — Пойми, для меня музыка — способ самовыражения, отражение меня всего. Через нее я разговариваю со своей аудиторией, так было и так есть сейчас. — Ты под крылом у компании, мы создали тебе концепт, сделали тебя известным. — Компания увеличила мою популярность, это так, но вы делаете из меня машину с красивым голосом, с удобной для вас ролью, концептом. Все, что было выпущено последние полтора года — это не я. Я как кукла, которую вы взяли и лепите из нее комфортную для вас. — Про самовыражение будешь менеджеру заливать, но не мне. Подписав контракт, ты знал на что идешь, никакой речи о самовыражении быть не может. Как ты себе представляешь это? Когда тебе хорошо — ты пишешь веселые песни, когда грустно — грустные, когда захочешь скинуться с крыши — напишешь об этом песню и все пойдут за тобой. Так не работает. Песня должна запоминаться, она должна звучать отовсюду, должна быть на первом месте в рейтингах, заедать в мозгу, чтобы потом аж невыносимо было только упоминание о ней слышать. Сечешь? Это бизнес. Индустрия развлечений такая же сложная система, пойми, и против нее не попрешь. Напиши что-то менее депрессивное, окей? Будут вопросы, нужна будет помощь — обращаешься ко мне или Хансону, всегда знаешь, где нас найти, — и разворачивается обратно к столу. Выходя из главного здания, Чонгук натягивает на голову капюшон, а на лицо маску, лишнее внимание ему сейчас ни к чему, и, засунув руки в карманы куртки, шагает по тротуару вдоль дороги. Он не держит обиды на Джебома, понимает, что на него давят сверху за самовольничество Чона, за которым может следовать падение рейтингов, а соответственно и акций компании. Его негативные эмоции могут заражать собой людей, могут так же передаваться слушателю, поэтому старший даже отчасти прав. Но и не выпускать песню, заархивировав ее, — не лучшая идея. Забери права на нее компания себе, и сможет передать ее на исполнение другим своим артистам. За просто так Чонгук ее не отдаст, это его внутренний мир, его чувства, его переживания, он не позволит кому-то использовать это для поднятия рейтингов. Он мог бы оставить студийную запись себе и не публиковать никуда, но какой в этом смысл? Только лишние мегабайты занимать на жестком диске. На улице осень. Ее самая красивая и одновременно мерзотная пора, когда деревья сменяют свой летний наряд на рыжие пестрые кроны, а дожди все чаще удостаивают своим вниманием. На пустых клумбах темная грязь устелена золотыми листьями, слетевшими с качающихся на ветру веток, ковром стелятся на еще влажной земле, не оставляя просветов. Рабочие еще не успели убрать их не только с клумб, но и с тротуаров. Ветер носит их туда-сюда, заворачивает в причудливые танцы, унося выше, срывает новые с посаженных деревьев, создавая при этом легкий шелест. Чонгук ногами листья, не раздумывая, давит, если наступит, не обращает внимания на пасмурную красоту вокруг, свесив голову к плитке. Звук проезжающих машин практически заглушается шепотом осени, гуляющего ветра, бьющего по ногам, срывающего капюшон толстовки. Он поправляет его, натягивая ниже, проходит мимо каких-то витрин и поднимает к ним голову. Книжная лавка, над которой баннер с его фотографией для рекламы какого-то напитка, он не вдавался в подробности. А ведь не пойди он в музыку, наверняка сидел бы сейчас дома, создавал дизайн комнаты для клиента, ни о чем не заморачивался бы и чувствовал себя намного лучше. С другой стороны, что ему мешает сейчас же расторгнуть контракт и начать работать по профессии? Порыв ветра в этот раз прошелся резче, с новой силой врезаясь в парня. Капюшон падает сразу же, вместе с ним откидывая челку назад. Чонгук немного щурится от неприятной прохлады, отворачивается в другую сторону, становясь лицом к идущей компании девушек, мило беседующих и смеющихся. Одна из них на подходе бегло бросает взгляд, потом дергает подруг, с восторгом в голосе крича: — Это Чон Чонгук! Только этого щас не хватало. Парень в панике распахивает глаза, замечая, что другая компания подростков, стоящая неподалеку, услышала чужой возглас, и они сразу обращают свои взоры на него и узнают. Медленно, но верно, они начинают подходить ближе, а Чонгук наоборот пятится, вытащив руки из карманов, капюшон уже нет смысла надевать, по крайней мере во время бега. Он срывается с места, бросаясь бежать куда глаза глядят. Сзади галдеж из фанатских голосов, которые парень в какой уже раз возненавидел всей душой. Он пробегает мимо пораженных людей, кто-то кричит ему ругательства вслед, но не это так важно как то, что все же ему удается оторваться. Он заворачивает снова, останавливаясь возле какой-то кофейни, опускает маску, чтобы немного отдышаться. В груди немного покалывает, в горле неприятная сухость и першение от быстрого бега. Опираясь о колени ладонями, он слышит удивленное: — Это Чонгук? — Это точно он! — Твою мать, — шипит парень, замечая источники звука и снова бежит, но теряется и врезается в девушек, от которых убегал изначально. Времени на извинения и приличие нет, он бежит через дорогу, еле успевая на зеленый свет. Хочется выплюнуть легкие и оторвать ноги, которые он не чувствует, оставить здесь и скрыться где-нибудь в лесу, вдали от людей. Он не бегал так со времен старшей школы, когда проводились соревнования между школами, отвык за столько лет, утратил физическую форму несмотря на обилие тренировок в агентстве. Заворачивая снова, он облокачивается рукой о стену, стараясь отдышаться, и утыкается взглядом в яркую вывеску цветочного магазина, находящегося немного в «ямке» улицы, делая незаметным его поначалу. Недолго думая, он забегает внутрь, закрывая наполовину стеклянную дверь, опускает матовую плотную шторку вниз, меняет вывеску «открыто» на «закрыто» и садится на корточки, скрываясь с уличного обзора. Резкий запах цветочных ароматов сразу пролезает в легкие, наполняет их остатками летнего настроения, резко контрастируя с запахом сырости снаружи. За кассой никого не было, это парень только сейчас замечает, когда из небольшой коморки выходит флорист, видимо услышав звон колокольчика над входной дверью. Он выглядит озабоченно, немного растеряно и улыбка, с которой он показался, медленно сходит на «нет». Чонгук все еще тяжело дышит через рот, жадно хватая воздух, будто тот вот-вот закончится. И плевать уже, что он сплошь пропитан цветами, нужно как можно больше воздуха вобрать в легкие. В голове начинает немного пульсировать, он зажмуривает глаза, все еще держась за дверную ручку, как за свое последнее спасение, и не сразу замечает протянутый стакан с водой, который осушает, немного пролив в спешке на рукав куртки. Осторожно поднимая штору, выглядывает на улицу. Флорист так ничего и не спросил, хотя, скорее всего, вопросов у него в голове сейчас уйма. Чонгук облегченно выдыхает, уже расслабленно оседая на пол, после чего позволяет себе взглядом окинуть хозяина магазинчика. Молодой парень с выкрашенными в светлый волнистыми волосами, смотрящий непривычно большими для корейца голубыми глазами, наверняка ждущий объяснения этому вторжению. На нем свободный зеленый свитер и рваные светлые джинсы, явно не по погоде подобранные, но в помещении довольно душно, так что это оправдывает его. Незнакомец поджимает чуть пухлые губы, тоже бегло осматривая Чона, и, одумавшись, подставляет рядом стул, понимая, что парень сидит на холодном, так еще и грязном, кафеле (несмотря на то, что недавно он протирался). Чонгук садится, сразу достав телефон, чтобы вызвать такси. — Ты этого не видел, идет? Извини за такое внезапное появление, — подставляя трубку к уху и слушая входящие гудки, говорит он. — Так, стоп, — показывает ладонь флорист. — Давай-ка объясни, кто ты, почему так ворвался сюда. Ты прятался от кого-то? Может, я какого-то маньяка или преступника у себя держу. Мне проблемы с законом, знаешь ли, не нужны, — без злобы, но с нажимом требует. — Можешь адрес продиктовать? — Я вызову тебе такси, когда ответишь. Это странно, что ты прибежал весь запыханный. Если тебе нечего скрывать, ты расскажешь и уедешь восвояси. В бобике или в такси — уже от ситуации зависит. Чонгук вздыхает, сбрасывая вызов, закрывает глаза. — Ладно, раз уж тебе так неудобно, то давай я первый. Я Ким Тэхен, работаю здесь флористом. Видишь? Просто же, — пожимает плечами флорист. — Теперь ты. — Чон Чонгук, певец, сбегая от фанаток забежал к тебе. Проблем с законом не имею, — лицо Чонгука не выражает ничего, холод, пролетевший от пустого взгляда, заставляет Кима поежиться за стойкой. Он буквально пронзил его тело, пуская волну мурашек под крупной вязкой свитера, но ему не привыкать, знает о таких, на лекциях говорили. — Извини еще раз за неудобства, — в словах не чувствуется и грамма искреннего сожаления, которое хотел показать парень, и Ким это видит, потому принимает извинения, просто понимающе кивая. — Вызовешь такси? Ты обещал. Обещал и звонит, вызывает по нужному адресу, получая СМС о скором прибытии машины. Чонгук, отрешенно рассматривающий цветы вокруг, выглядит… пустым. Как будто оболочка, тело без души, потерянная кукла, брошенная в жестокий мир. Пустота и холод просматривается в темной радужке карих глаз, завораживающих своей бездонностью, за ними обязательно должно быть что-то светлое, хорошее, но темная завеса не дает проклюнуться крупицам лучей. А темнота манит собой, манит тем, что скрывает, а показывает лишь трещину прогнившей маски, которая и предстает перед Кимом. Его что-то сломило? Что? Признаки бессонницы на лице, нездоровая бледность кожи, парень выглядит болезненно. Узнав, что он певец, флорист не удивляется такому внешнему виду, наоборот только укрепляет догадки о болезненности. Люди так в обычной жизни выглядят после потери чего-то важного, кого-то из родных, быть может. После потери себя. Тэхен не слышал раньше про певца, но почти полностью уверен, что песни он исполняет прекрасно и полностью отдается своей работе. Но выглядит таким несчастным, что хочется внести чуть тепла и свет в его жизнь. Пришедшая идея кажется ненадежной и немного наивно полагать, что парень не откажется, но Ким пробует. Он уходит за дверь кладовой, не удостоенный вниманием, а возвращается уже с небольшим белым горшком с закрытыми бутонами цветов. Чонгук смотрит на него с полным непониманием во взгляде, флорист кажется слегка чудаковатым, от него стоило ждать сюрпризов, но сейчас он ровным счетом ничего не понимает. — Прими, — не просит, требует Ким, протягивая горшок не дрогнувшему парню. Чонгук удивлен, но вида не подает. У него лицо закалено под скрытие эмоций, которые сомнительному флористу видеть не стоит. Тэхен не выглядит таким уж опасным или напирающим, но снимать маску, открываться перед ним — лишнее. — Зачем? — Каждый человек, заходящий сюда, уходит с хорошим или хотя бы приподнятым настроением. Я стараюсь сделать людей счастливей через растения. — Глупый слоган для магазина, не кажется? — пытается увильнуть Чонгук. — Возьми, — продолжает настаивать флорист, почти впихивая в руки горшок. — Мне не нужно. — Можешь не платить. — Я сказал — мне не нужна твоя зелень, — Чонгук встает с места, чтобы немного отойти в сторону. — Это за моральный ущерб, ты обязан его принять. — Тогда я должен был бы заплатить. Да и о каком моральном ущербе речь? — Обычном, — голубые глаза прямо в темные чоновы смотрят, подавляют, но выглядят так невинно и умоляюще красиво, что сопротивляться становится сложнее. Так обычно смотрят дети на своих родителей, когда просят что-то купить. Здесь ситуация почти идентична, но просят принять. Простой дар, казалось бы, жест доброты, что стоит просто взять этот несчастный цветок и не задерживаться здесь ни на секунду больше? Говорят, глаза — зеркало души, что тогда за душа у молодого флориста, бескорыстно отдающего наверняка красиво цветущее по периоду растение? Она, должно быть, неискаженная пороками, светлая и чистая, как у младенца, пришедшего в этот свет. Тогда как душа парня — полная противоположность, окутанная тьмой и грустью, собранной, будто со всего мира, где разбитая на осколки часть света больно впивается тупыми концами в сердце. Остатки совести говорят взять горшок: из вежливости или чтобы не обидеть — непонятно, потому что мысли путаются, пока взор голубых глаз все так же устремлен на него. Телефон за стойкой трезвонит о том, что приехала машина и ожидает у входа. И Чон принимает поражение, нехотя, преступая через себя, принимает дар, отложив телефон на стул. На лице Тэхена мелькает тень улыбки, он закусывает губу, мысленно прощаясь с цветком, за которым сам долго ухаживал. — Это декабрист, — объясняет он. — У тебя есть подоконник или балкон, где много света? Поставь его туда. Сейчас осень, поливать можно раз в несколько недель фильтрованной или кипяченой водой. Чтобы он цвел пышно, поворачивай его с такой же периодичностью, — немного смущенно заканчивает объяснять с трепетом в голосе, надеясь, что парень отнесется серьезно. — Позаботься о нем, — еще тише говорит, снова с мольбой смотря в шоколадные радужки. — Я о себе-то позаботиться не могу… что уж говорить о цветке, — направляясь к выходу после наставлений, бубнит под нос Чонгук. Он смотрит на розоватые еще закрытые бутоны с тоской, будет обидно, если цветок погибнет у него, даже не распустившись. Но отпечатком в мыслях предстает флорист, с любовью глядящий последний раз на декабрист, будто от сердца отрывал, когда отдавал. Не попросив и воны. Хочется почему-то не разочаровывать Кима, проследить за жизнью цветка, не дать ему умереть в своей пропитанной тьмой квартире, сделать все возможное. Даже если флорист не увидит этого, Чонгуку должно стать лучше. По крайней мере, он на это надеется. Садясь в машину, думает о том, что впервые за полгода он не думал о работе и трудностях, а только о чертовом странном парне, втюхивающем ему белый горшок. Многие сказали бы, что в такой ситуации никто не думал о проблемах и кризисе на работе, но почему же даже по приезде домой блондинистый флорист не выходил из головы? Стоя на пороге с растением в руке, Чонгук включает свет, пытается нашарить в карманах куртки телефон, но тщетно. Забыл. У Тэхена на стуле, когда принимал цветок, точно. Решает съездить за ним завтра, не имея больше желания выходить на улицу сегодня. Он ставит нового гостя на стол на кухне, а сам мысленно прикидывает, где у него больше солнечного света попадает в квартиру. Сейчас даже с ним заморачиваться не хочется, а только улечься после теплого душа в постель и пролежать там до следующего дня. Что он и делает. Достаточно было странностей и нервотрепки сегодня, нужно отойти от всего этого. Но засыпает он с образом голубоглазого парня на грани между сном и реальностью. Тот протягивал ему белый горшок и говорил, чтобы он позаботился. Просто позаботился. Не договаривая, о ком именно. О цветке, да? Или о самом себе. Спал Чонгук сегодня крепко, как не спал очень давно. Быть может, жизнь его изменится скоро в лучшую сторону.