Любовь зла — полюбишь и Кощея, или Как два Иванушки друга выручали

Кощей отложил книгу, устало потёр глаза и откинулся на подушку. Непрекращающийся хоровод мыслей в голове не позволял сосредоточиться на чтении. Да и как можно было чувствовать себя нормально, если Слава в это время мёрз в темнице. Кощей уже не раз за прошедший день пожалел о своём решении, и изменить его не позволяли только ущемлённое самолюбие и гордость. Мальчишка наглый и упрямый до невозможности. Это чертовски раздражало, однако почему-то одновременно притягивало. Ему некогда было копаться в тонкостях своей души. Да и вообще есть ли у него эта самая душа — тоже вопрос спорный. Во всех сказках Кощей — исчадие ада, зло во плоти, им пугали детей. Как же иначе, если покойный родитель и остальные предки до него из собственных дряхлых шкур вывернулись, чтобы заработать такую репутацию? А ему вот сейчас приходится разгребать последствия. Он прикрыл веки и вспомнил маму. Она была царевной какого-то заморского государства. Папаша похитил её совсем юной. Кощей даже не представлял, как ей жилось с таким чудовищем, который понятия не имел о нежных чувствах и привязанности. Поэтому всю свою любовь и нежность она дарила единственному сыну, которого втайне от мужа назвала Мироном. Мамы не стало слишком рано, ему не было ещё и тридцати лет, но он помнил её всегда. Это она привила ему любовь к книгам, научила заботиться о других и не обижать слабых. Родитель, в противовес маме, учил совсем другим вещам — страшным и ужасным, но как бы ни старался, сын с юности выбрал свой путь и этим гордился. Папашу, как и родственничков до него, убил очередной богатырь (честь и хвала ему), и сын встал во главе государства, но по стопам отца идти не собирался. Больше двухсот лет он управлял Тридевятым царством по договору с царём и царицей. Те правили людьми, он — всякой разной нечистью, и все оставались довольны. Былинные богатыри в других государствах мир поддерживали, мало ли в Лукоморье княжеств, а заезжие какие, возомнившие себя царевичами да рыцарями, в их края редко наведывались. И всем было хорошо, только Горыныч без сражений тосковал. Кощей ему предлагал снести Калинов мост, чтобы не вызывал ненужные воспоминания, а на его месте какой хочет другой построить, хоть хрустальный, как в иноземных странах. Но тот отказался, прикипел он к этому мосту, родной всё же. Так и отсиживался там, героев караулил, вдруг какой дурак найдётся и пойдёт на мост права качать. Временами Горыныч срывался и пакостил по окрестностям, чтоб, значит, совсем уж не застояться, потом получал от Кощея выволочку и опять на мосту как в домике сидел. Так и жили. А тут Слава. И что сейчас делать, Кощей не знал. По непонятной причине очень хотелось выглядеть при нём только в лучшем свете. Но Слава воспринимал его как похитителя и никак иначе. Все его благие намерения сводил на нет и бороться за мнимую свободу не переставал. А ему впервые хотелось рассказать о маме, о том, каково это — терпеть папашу-тирана, самодура и злодея, и, что самое удивительное, про своё настоящее имя тоже очень хотелось рассказать. Никогда таких желаний у Кощея не возникало, даже в голову не приходило, и вдруг такой казус. Что в этом Славе особенного? Кощей ещё полежал немного и, вздохнув, поднялся. Нет, пока Слава в темнице, всё равно ведь не уснёт. Он накинул на ночную рубаху дорогой халат, сунул ноги в домашние туфли без запятников и, прихватив свечу, отправился освобождать наречённого. Стражи у дверей темницы не было, её вообще тут никогда не водилось, охранять-то всё равно некого, а дверь Кощей волшебным заклинанием запечатал, так что Слава и без того выйти не мог. Он тихонько хлопнул в ладоши, и скрипучая дверь медленно открылась. Кощей спустился по бесконечной лестнице, прикрыл свечу рукой и заглянул в камеру. Свернувшись калачиком, Слава спал на земляном полу, обняв себя руками. Так и есть, замёрз совсем, бедный. Конечно, лето на дворе, да только это же на дворе, а в подземелье через узенькое окошко под потолком тепло почти не пробивалось. Он мог магией переместить жениха в его опочивальню, но не стал, а осторожно потряс за плечо. — Эй, просыпайся, просыпайся, — зашептал Кощей. — Хватит тут героя из себя строить, так и насмерть застудиться можно. — Чё? — Тот спросонья был такой милый, хотя значение этого слова Кощей плохо понимал, но хотелось думать, что это самое подходящее для него определение в данный момент. — Тебе, блядь, чего от меня ночью-то надо? — Пошли, — велел Кощей. — Передумал я тебя в темнице держать. Слава с трудом поднялся — видимо, тело на холодной земле занемело. Растёр плечи и, впервые не зубоскаля и не споря, потопал за ним. Ещё днём Кощей убрал стражников от дверей его комнаты. Хотя это была идея Порчи, который сказал, что надо же с чего-то начинать налаживать отношения, но сейчас Кощей был даже рад, что согласился с домовым. Слава ничего не сказал, даже вида не подал, когда не увидел привычную охрану, но Кощей списал всё на то, что тот устал, замёрз, да и спросонья был. Не раздеваясь, Слава свалился в кровать и сразу завернулся в одеяло. А Кощей тихо хлопнул в ладоши, и скатерть самобранка, развернувшись наполовину, выдала дымящийся самовар, пузатый чайник, сахарницу, блюдечко с тоненько нарезанными лимонами и горячие бублики. — За что такая щедрость? — безэмоционально спросил Слава, но от запаха свежей выпечки не удержался и сел, всё так же по уши в одеяле. — Опять моча в голову ударила? Кощей не обратил на его слова внимания, налил в большую кружку чай (явно с травками, видимо, Порча подсуетился), кинул туда дольку лимона и поднёс Славе. Потом поставил ему на колени корзинку с бубликами и собрался уйти. Он чувствовал себя очень неловко, оттого что никогда ни за кем не ухаживал, по статусу не полагалось. Но этого высокого и нескладного мальчишку хотелось... Мысли как-то сбились в нестройную стайку и застопорились. А ведь и вправду, чего ему, Кощею, хотелось? Непонятно, до чего бы он додумался, если бы у самой двери его не окликнул Слава: — Чай любишь? — Э... — удивлённо оглянулся Кощей. — Люблю. — Тогда запрыгивай. — Тот похлопал по кровати. — Скучно одному есть. Кощей снова налил уже себе, с удовольствием сунул в кружку лимон и чинно сел рядом. Слава кивнул ему на бублики, и, поедая пышную сдобу и прихлёбывая чай, они надолго замолчали. — А лимоны-то у вас откуда? — наконец спросил Слава — видимо, держать рот на замке он вообще не умел. — Вроде не растут они у нас, то есть у вас, то есть, тьфу, блядь, ну ты меня понял. Кощей кивнул. — Один князь меня ими регулярно снабжает, да и не только ими, — принялся объяснять он. — Виноград, апельсины, гранаты тоже оттуда. — Охуеть, — хохотнул Слава, — даже в сказке торгуют. Типа бартер такой, да, они вам фрукты экзотические, а вы им что? Контейнеры снега зимой? — Почему снега? — не понял Кощей. — Так у нас только снега в излишках, а остальное так себе, — хмыкнул тот. — Балбес, — улыбнулся Кощей. — Традиция обмениваться товаром пришла к нам из глубокой древности. Мы торгуем полотном, наши деревенские бабы ткут его высшего качества; опять же, рыба — вяленая, солёная, ещё дичь, пушнина. Да много чем торгуем, этим у нас царь занимается, и Порча большой талант показывает. А фрукты — скорее дар за помощь. — Расскажи, — вдруг попросил Слава. — Да ничего такого, — пожал плечами Кощей, отпивая из кружки. — Князь этот первым министром служит в одном южном государстве. Вернее, это остров. Море там тёплое, только сильно солёное, зараза. — Все моря солёные, — засмеялся Славка. — Я на всех не был, — отмахнулся Кощей. — Ну да ладно. Средиземным его зовут. И вот прислал князь мне челобитную с просьбой помочь ему в одном важном деле. Повадился к ним дракон летать, на нашего Горыныча смахивает, только голова одна. Но если честно, посимпатичнее заморский змей выглядит. Горыныч от безделья разжирел совсем, ещё пара веков — и совсем взлететь не сможет, обжора. Брюхо что бочка. А тот, видать, блюдёт себя: худощавый, крупный, чешуя серебром поблескивает. — И чё ему надо было? — влез любопытный Славка. — Понятное дело, — просветил Кощей, — девиц-красавиц воровал. — Прямо как ты, — съязвил тот. — Эй, совсем, что ли? — обиделся Кощей. — Дракон сжирал их, считая деликатесом. Гурман, тоже мне, нашёлся. А я человеческое мясо не ем, я блины люблю, щи и пирожки. Даже Горыныч уже пару веков людей не жрёт, только пожечь, попугать, а в пищу употребляет животных. Они, говорит, сочнее. Правда, недавно одного богатыря из соседнего царства слопал, злыдень. Но клянётся, что случайно, да и выворачивало его потом знатно. — Ладно, ладно, — согласился Слава, — был неправ, признаю. — Вот такие вы люди всегда, — проворчал Кощей, сбрасывая домашние туфли и забираясь на постель. Сел, скрестив перед собой ноги. — Ничего знать не знаете, ведать не ведаете, сразу обвинять. А ты потом страдай от подмоченной репутации. — Хорошо, страдалец, — улыбнулся Славка и всунул ему в руку очередной бублик. — Втирай дальше, чё за обидки-то. — Что? — как всегда не понял Кощей. Славка только отмахнулся: — Ой, отстань уже, рассказывай дальше. — Да что тут рассказывать, — вздохнул Кощей. — Поговорил я с Горынычем, он же вроде собрат дракона этого. Залили с десяток больших кадушек отборной браги, побольше молочных поросят, коров пригнали, птицы домашней, добавили пару бочек какой-то гадости, которую царь Александр припёр из вашего мира и называет «солярка». Я не знаю, зачем и для чего, но бочки несколько лет в подвале пролежали. Горыныч как-то попробовал из одной, я его потом еле отвадил, каждый день бегал и просил добавки, заверял, что убойная штука. Вот таким караваном к дракону и отправились. Тот распробовал подношения, очень ему понравилось, особенно солярка. С тех пор людей не тревожит, а меня после этого визита ещё неделю шатало. Чёрную жижу я пить не стал, не внушала она мне доверия, браги по уши хватило. Эти гады долго уговаривали меня попробовать иноземное пойло, еле отбрехался. Я и брагу-то не очень, вообще почти алкоголь не употребляю. А этим змеюкам хоть бы хны, хлебнут и соревнуются, кто огненную струю дальше пустит. Домой меня Горыныч в беспамятстве вернул. Они же два гиганта, столько выпить могут, что нормальному Кощею не выдюжить. Слава прыснул и громко заржал. — Уделали тебя, значит, ящерицы хвостатые! — Уделали, — согласился Кощей. — Только ты при Горыныче про ящериц ни-ни, враз как цыплёнка запечёт. Слава смеялся так, что у него слёзы на глаза навернулись, а Кощей смотрел на него и понимал, что никогда ещё не чувствовал себя так хорошо и спокойно. * * * — Долго ли, коротко ли, попали два молодца в царство неведомое, чудесное, богатое: всюду болота и овраги прекрасные, ямы и буреломы фигурно наваленные, красота, одним словом, неописуемая... — Что ты там бормочешь? Ваня усмехнулся, с треском продираясь через разросшийся до полного пиздеца колючий подлесок. — Аудиодневник путешественника веду, чё непонятного, — брякнул, отфыркиваясь от налипшей на лицо паутины. Налипший вместе с ней паук, испуганно перебирая лапками, дал дёру прямиком ему в причёску, но Ваня настолько устал, что стало по фигу. Взлохматив волосы, он осторожно вытащил несанкционированную живность и аккуратно пристроил в ближайший куст. Прибавил шагу, догоняя ушедшего немного вперёд Евстигнеева. Тот притормозил, оборачиваясь через плечо, хитро сверкнул глазами. — Тебе бы рассказы писать, — улыбнулся неожиданно ласково. — Такой талант пропадает. Ваня удивился. Он предположить не мог, что его невнятное бормотание, оказывается, не только слушают, но ещё и принимают к сведению. Растянул губы в усмешке и подмигнул. — Были такие мысли, — сообщил с довольным видом. — Как только сюда попал, подумал, ни хуя глюки красочные, проснусь — запишу, бомбезная книжка выйдет. — Он посмурнел. — Жаль только, не проснусь. — Это почему? — не понял тот, и Ваня посмотрел на него красноречиво, всем видом стараясь изобразить отчётливый посыл: ты идиот, Иван Евстигнеев. — Потому что не сплю, — ответил очевидное. — Я до сих пор не до конца поверил в этот сказочный бред, имей в виду. Вдруг я всё-таки помер и застрял хрен знает где. На рай вроде не похоже, на ад тоже, но мало ли как они выглядят на самом деле. — Теолог хренов. — Не, дядь, какой из меня теолог, — не согласился Ваня. — Скорее философ. Ум у меня пытливый, вот и доёбываюсь до всего. — Оно и видно, — вздохнул Евстигнеев и снова остановился. Стянул с себя футболку, вытер лицо и повязал её на голову на манер банданы. Потом опять достал свою карту и уткнулся в неё, машинально прикуривая сигарету. Ваня рухнул на землю прямо там, где стоял, отдуваясь и утомлённо слизывая с губ солёный пот. День перевалил за середину, а они всё топали по чащобе, без перекуров и отдыха, да ещё и на голодный желудок. Он вообще-то прогер, а не чемпион по трейлраннингу, и все эти кроссы с марш-бросками ещё в школе в рот ебал. Однажды в седьмом классе физрук Михалыч обнаружил в школьной раздевалке Ванины диски с порнухой. Не ругал, не наказывал, просто забрал всё себе, считая инцидент исчерпанным, но Ваня так не считал. Уже тогда он тусил со Славкой и их отбитой компашкой и не зассал пойти к Михалычу в тренерскую и напрямую выторговать себе за эксклюзивный материал халявную оценку в четверти. И ведь сработало! Это сейчас кругом свобода и интернет, доступный любому чайнику, а в те времена он был чем-то заоблачным. Бесплатная возможность попялить и вздрочнуть на красивые голые сиськи имелась у единиц. Вот Михалыч и купился, наладив с Ваней обоюдовыгодный бартер. Если бы директриса спалила их схему — мало бы не показалось. — Вот она, карма, — скорбно заключил Ваня, впервые остро жалея, что директриса не спалила. Прикрыла бы лавочку, ему пришлось бы ходить на физру, и сейчас не было бы так тяжело. Во всём виновато стрёмное порно. Он хмыкнул, запрокидывая лицо и подставляя слабому ветерку. — Так, бля... Мы сейчас... ага, да... — доносился до него тихий бубнёж. — А это где? А, вот... Еба-ать!!! — Чё? — подскочил Ваня, не на шутку пугаясь. — Война на пороге? Славку убили? За нами Горыныч гонится? Что?! — Лучше бы Горыныч, — мрачно сообщил Евстигнеев и смял карту в кулаке. Посмотрел виновато. — Я, кажется, нужный поворот проебал. Мы уже два часа не в ту сторону чешем, за тропой болото. Ваня помолчал, старательно сдерживая эмоции, хотя хотелось заорать во всю глотку что-то особенно матерное. Как, блядь? Как его угораздило связаться с этим придурком и доверить ему маршрут, когда он в своём собственном офисе метр на метр — и то блуждал! Где были Ванины мозги? — Дай сюда! — грубо сказал он и вырвал злополучную карту из длинных пальцев. Мимоходом отметил, что они чистые, все татуировки куда-то исчезли, и в другое время заинтересовался бы таким феноменом, но сейчас был слишком взбудоражен. Уставился на разноцветный рисунок, пытаясь сориентироваться. — Мы сейчас вот здесь, — аккуратно подсказал ему Евстигнеев и царапнул ногтём нужную точку. — Без тебя разберусь, географ-недоучка, — огрызнулся Ваня, но всё-таки внял совету, внимательно изучая местность. Нахмурился. — Ну, и где твоё болото? Нет тут ни хуя. — Как это! — Тот потянул карту на себя, Ваня машинально сжал руку, не выпуская, и оба, подавшись вперёд, смачно стукнулись лбами. — Твою ж!.. — охнул Ваня, потирая пострадавшее место, поднял глаза на Евстигнеева, со страдальческим видом делающего то же самое, и помимо воли улыбнулся. Уже более осторожно они снова склонились над картой. — Вот болото, — указал Евстигнеев. — Дядь, ты тупой? Это поляна, а болото — тут, — Ваня ткнул правее сантиметров на пять, что с учётом масштаба должно было означать нехилое расстояние. Теперь Евстигнеев лупился на него, как на местного юродивого. — Поляна вот здесь, Ванечка. — Он мазнул подушечкой пальца небольшое коричневое пятно, однозначно обозначающее холмистую местность. Ваня даже рот приоткрыл, ничего не понимая. Его спутник по-настоящему не производил впечатление ни психа, ни дурачка, но ведь даже пятиклашка знает обозначения на карте. Хотя бы на самом примитивном уровне — по цветовой гамме. Тогда что? Тот в это время явно думал о том же самом, косясь украдкой и почёсывая подбородок. Снова уставился на карту. — А ну-ка, где мы сейчас стоим? — задал странный вопрос. — Как где — в лесу! — слегка взбесился Ваня. — Вот же... — и осёкся, изумлённо моргая. Потому что, судя по карте, они стояли на равнине. — Да что за хрень! Здесь только что лес был! — Ясно, — кисло вздохнул Евстигнеев. — Блуд поймали. — В смысле?! — Ваня охуел. Вот прямо так, по-другому не скажешь. Издал истерический смешок, чувствуя, что всё, это край, он не вывозит. — На нас наслали колдовской спермотоксикоз, и теперь мы обязаны потрахаться? Знаешь, дядь, иди ты со своим блудом в жопу. И не в мою, не надейся, я тебе не дам. Вытаращив глаза, Евстигнеев хрюкнул и неожиданно заржал, сгибаясь пополам. Выглядело, учитывая ситуацию, криповато, но Ваню неожиданно отпустило, он расслабился, сам начиная смеяться. — Бля... колдовской... спермотоксикоз!.. — всхлипывал Евстигнеев. — Ну, ты даёшь! — А... что... я?.. — оправдывался Ваня, буквально давясь хохотом. — Ты же сказал — блуд поймали... я и подумал... В следующий раз... выражайся точнее... Наконец успокоившись, Евстигнеев вскинул искрящиеся весельем глаза. Ваня аж зажмурился на миг, таким тот показался красивым, неземным, будто правда эльф из сказки. Впрочем, впечатление быстро развеялось. — Блуд — это лесной дух, — объяснил тот. — Водит путников по глухим дорожкам, сбивает с пути, дезориентирует. — Типа лешего? — Не совсем, — качнул тот головой. — Лёшка... Леший, то есть, так, изредка начудить может, да и то по дурости, если моча в голову ёбнет. А у Блуда, можно сказать, это профессия. Если прицепится, так просто не отпустит. — И что делать? Евстигнеев устало опустился на землю, прикрывая лицо ладонями. — Не ебу, — ответил предельно откровенно. — От Блуда есть всякие ритуалы, что-то связанное с Рождеством и Пасхой: вспомнить, какие блюда подавали и кто справа — или слева? — на службе или на причастии стоял... кажется. Ты сможешь вспомнить? — Совсем дурачок, что ли? — У Вани чуть глаза из орбит не выскочили. — Я в этих церковных делах вообще не алё. Какая служба, какое, блин, причастие?! — А крестик носишь, — вскользь обронил тот, кивнув на выскочивший из-под футболки серебряный крестик на цепочке — подарок родителей на двенадцатилетие. Ваня насупился. — Сейчас все носят, — буркнул он и спрятал крестик обратно за пазуху. — Кроме церковных штук, ещё способы бывают? Тот развёл руки в стороны, как бы извиняясь. — Тебе не понравится. Судя по знакомому виновато-лукавому выражению его морды, Ваня мог с уверенностью предположить: ему не понравится. Он готов был хоть сейчас согласиться, кровью подписать, что ему, сука, точно не понравится, но он лишь упрямо выставил подбородок. — Ну? — Не уверен, сработает ли здесь, но... — Конкретнее. — Есть несколько других способов. Правда, хлеб мы весь вчера сточили, так что отпадает. Освещённого хрена у нас тоже нет. Можно ещё пополам согнуться и смотреть между ног, так и идти, верное средство. Представив, как они будут корячиться, ковыляя по лесу кверху жопами, Ваня отрицательно мотнул головой. — Ещё? — Остаётся одно. — Евстигнеев помолчал. — Короче, чтобы избавиться от Блуда, нужно раздеться, лечь лицом вниз и поспать. Ваня открыл в возмущении рот... и промолчал. Перед внутренним взором как наяву возник Славка в Кощеевой темнице: бледный, замученный, похудевший и почему-то остриженный под ноль и в полосатой робе. Он грустно посмотрел на Ваню сквозь толстую чугунную решётку, потом отошёл от окна, присел на шконку и принялся искать весло(1), собираясь чифирить. Ваня вздрогнул и поморгал, отгоняя дикую картинку. Хули выёбываться, ему друга надо спасать, и поскорее. — Согласен, — объявил он и потянул с себя футболку, потом штаны, кроссы, носки. Остановился на секунду. — И трусы снимать? — И трусы, — подтвердил Евстигнеев с озадаченным видом, явно не ожидая, что он так легко согласится, без привычных споров, подколок и грызни. Потом пожал плечами, тоже начиная быстро разоблачаться. — Мне отвернуться? — Дядь, мы не в детском саду, — нарочито ухмыльнулся Ваня, поборов настойчивое желание прикрыть пах ладонями, переступил с ноги на ногу, недовольно пиная землю. — Чё, прям в эту пылищу своё хозяйство укладывать? Подстелить что-то можно хотя бы? Что там по ритуалам положено? Евстигнеев неопределённо хмыкнул. — Без понятия. Наверное, можно, какая разница? Или нет. Не... не знаю, честно. — Тогда нельзя рисковать, — печально постановил Ваня. — Вдруг не сработает. Ничего не подстилаем, хуй бережём старым дедовским способом — в кулачок для надёжности. Ну что, ложимся? — Угу. — Тот первым опустился на колени, отполз вбок, огибая притаившийся под кустом муравейник, и кое-как уложился, одной рукой прикрывая пах, а вторую подложив под лицо. Ваня невольно задержал взгляд на белых аккуратных ягодицах, чувствуя, как член помимо воли приподнимается. Сглотнул слюну, мысленно обругал себя и наконец улёгся, пряча пылающие щёки, зажмурил глаза до боли. «Кретин», — пронеслось в мозгу, и Ваня мысленно кивнул, соглашаясь со справедливым обвинением. Ещё какой кретин, беспросветный уёбок. В памяти всплыл первый день знакомства. «Светло... отсрочка по зрению... бисексуал...» — завихрились обрывки фраз знакомым, чуть хрипловатым голосом, и Ваня тихо взвыл. Он и забыл совсем, а ведь Евстигнеев знает о его ориентации. Потому что Ваня тогда был так ошеломлён, что не сумел вовремя взять себя в руки, выдал закономерную реакцию, идиот. Себя с головой выдал. И сейчас выдаёт. Отдышавшись, он дал себе обещание быть предельно осторожным, никаких гейских тупых шуточек, никаких случайных взглядов, ничего. Иначе Евстигнеев подумает про него, что... Ай, да не важно! Но быть похотливым козлом в чужих глазах не хотелось. Под веками потяжелело — сказывался день на ногах, а может, постоянный стресс. — Бдительность и ещё раз бдительность, — пробормотал Ваня и провалился в сон. * * * Порча как обычно пришёл утром в опочивальню к Кощею и удивлённо уставился на пустую постель. В разобранной кровати никого не было. Кощей обычно плохо засыпал, всё какие-то думы его одолевали, а с появлением Славы так и вовсе долго ворочался и вздыхал. Зато поутру подольше любил поспать, и если не разбудить, то и до полудня мог продрыхнуть. Сегодня дел у них невпроворот, некогда бока отлёживать, однако Его бессмертие уже был на ногах. Вернее, где его эти самые ноги носили, оставалось загадкой. Порча и на речку сбегал, где любил купаться Кощей, и на псарню, и на конюшню, да только хозяина не нашёл. Подумав, он припустил к темнице, а когда увидел, что та пустая, рванул в Славину спальню. Развернувшаяся картина заставила бедного домового замереть, хлопая глазами. Поперёк кровати, завернувшись в одеяло, спал Слава, тихо похрапывая. Кощей же, укрытый вечерним халатом, сопел головой на подушке, подсунув под тушку жениха свои босые ноги. — Как это? — пробормотал совсем сбитый с толку Порча. Сколько он сил потратил на то, чтобы примирить этих упрямых баранов, и вот, здрасьте, спят в одной постели, как так и надо. А Кощей-то хорош, сколько годков заливал, что, кроме как на своей перинке (которую Порче приходилось трясти каждый день, чтобы не слёживалась), глаз сомкнуть больше ни на чём не может. И вот, поглядите — дрыхнет, как суслик, и слюни на чужую подушку пускает. И нигде ему, гаду бессмертному, не жмёт. — Ну и хрен с ними, — решил Порча. — По крайней мере, скандалить перестали — и то хлеб. Впрочем, уходя, не удержался и хлопнул со всего духа дверными створками. Просто так, из вредности. * * * От стука дверей Славка проснулся. Бросил взгляд на свернувшегося почти эмбрионом и чему-то улыбавшегося во сне Кощея и хмыкнул. Они проболтали практически до рассвета, тот поведал, что с вечера ему тяжело засыпать, а утром его не добудиться. Поднявшись, Славка укрыл его одеялом. Пусть спит Его бессмертие. Сам-то он привычный тусоваться полночи с друзьями, а потом весь день работать, а Кощей — царствующая особа, впахивать за зарплату и вставать ни свет ни заря не приучен. Он долго рассматривал своего похитителя, уже не очень отчётливо понимая, что к нему испытывает. Как-то незаметно всё начало меняться. Сейчас перед ним спал практически обыкновенный парень, выглядевший даже моложе Славки. Он вдруг обратил внимание, что у того длинные и темные ресницы, за такие любая девчонка чёрту душу продаст. И пухлые губы, да и сам тот хоть и ниже Славки, но явно не костлявый, каким описывают кощеев в книжках. Латы эти его дурацкие носить — силушка немалая нужна. На днях Славка опытным путём проверил, насколько те тяжёлые. А ещё Кощей оказался очень начитанным, как ни странно. Причём читал он не только сказочные книги, но из реального мира тоже. Последними его снабжал Порча, который из одного мира в другой как из подъезда в подъезд шастал. — Ебать, — прошептал Славка, выходя из спальни, — мне только стокгольмского синдрома не хватало. Славка до сих пор не горел желанием жениться на Кощее, в этом плане ничего не изменилось, но, как советовал учёный кот, смог посмотреть на него с другой стороны. И этот Кощей был более человечным, умным, интересным и очень одиноким. Кроме Порчи, других близких друзей у него явно не было. На улице Порча разговаривал с несколькими крестьянами-рыбаками. — Что-то случилось? — спросил у него Славка, когда мужики ушли. — Сегодня был хороший улов, — озабоченно сообщил тот, — но боюсь, рыба испортится, мы ещё прошлую не продали. Царь сказал, что спрос на солёную и вяленую рыбу сильно упал. — А коптить не пробовали? — нашёлся Славка. — Страсть, как люблю копчёную рыбку под пивко. — Слышал про такую, — кивнул Порча, — даже пробовал, Карма угощал, да только что для этого нужно и как коптить, мы не знаем. — Я коптильню сделаю, — ляпнул вдруг Славка. — Даже две. Есть ведь горячий способ и холодный. Первый вообще фигня вопрос — быстро и вкусно, да и коптильня примитивная до смешного. Второй способ более длительный, да и приспособление для этого сложнее, но рыбка получается не менее вкусной, чем в первом случае. Только мне мой чемоданчик нужен, без него никак, а у меня там Кощей на массу давит, боюсь, разбужу. — Я принесу, — предложил Порча и тут же исчез. Правда, материализовался рядом буквально через пару минут. — Вот твой чемодан, — протянул он его Славке. — Ты скажи, что тебе ещё надо? — Неплохо бы место для мастерской организовать, — сразу нашёлся Славка, и Порча закивал согласно. — Ещё возможность свободно ходить по округе и — полцарства за сигу, курить хочу, пиздец. — Не знаю, что такое «сига», но местные мужики курят самосад, ядрёная штука, — поморщился Порча. — А насчёт передвигаться — так хрен с тобой, ходи, где хочешь, под мою ответственность. Хотя имей в виду, если сбежишь, Кощей меня на дыбе вздёрнет. И моя смерть будет на твоей совести. — Да не убегу я, — пообещал Славка, — чё заладил-то. Показывай, какое ты мне место определил. — Хорошо, — кивнул тот, — пошли, посмотрим, какой ты умелец. _________ (1) Весло (тюремн. сленг) — ложка.