Падаль

      Это ритуал. Чтобы открывать глаза по утрам. Джайро варит ширево на ложке. Набирает в машинку через маленький комок ватки — не пропадет и капли. Несколько раз стукнув пальцами по шприцу, он чуть давит на поршень до нужных пропорций. Джонни уже обернул жгут на своем плече. — Я не успел найти вторую иглу. — Без особых эмоций произносит Джайро, встав на одно колено. — И что делать будешь, чистюля? Снюхнешь? — Насмешливо отвечает Джонни, выставив вперед руку.       Джайро только хмыкает. Придерживая Джонни за локоть, он втирает ему в вену дозу и привстает. Порывшись в карманах, Джайро трясет перед собой небольшой прозрачный пакетик с булавкой и пипеткой. Непривычно слабая улыбка дергается на его лице. — Хочешь фокус? Только не усни.       Джонни едва ли может раскрыть глаза — откинув голову, он тихо и размеренно дышит. С трудом он разглядывает Джайро своим мутным взглядом. Сняв штаны, Джайро прокалывает ляжку — он свое дело знал. Его вены по очереди хватались за дозу. Он тщательно заботился о следах от уколов. Он точно знал, сколько ему нужно и с какой периодичностью, чтобы не подсесть. Джайро до сих пор не испытывал и подобия ломки. Даже его отец ни о чем не догадывался.       Джайро пристраивает к дырочке пипетку и аккуратно давит на поршень. Чем больше раствора проникало в его тело, тем труднее Джайро мог принимать сидячее положение. Придерживая ляжку, он медленно откидывался на пол. Из остатков сил он хватает свежую ватку и прикладывает к кровоточащей дырке. — Да ты ювелир. — Хотел бы Джонни усмехнуться. Хотел бы. Но ничего, кроме монотонного восторга из его рта не выходит. — Меня научил этому один старый торч, что лежал в нашем отделении. — Наложив руку на грудь, Джайро тяжело вздыхает и всматривается в потолок. — Не знаю, как, но он будто почувствовал, что я тоже сижу. Наверное, у опытных торчков уже нюх улавливать себе подобных. — Классно. — Бросает Джонни и подползает к Джайро, укладываясь рядом с ним.       Щекой к щеке. С разных сторон. Они лежат. И смотрят. Сначала наркота цепляет конечности ног. Затылок. И мышцы расслабляются. Даже внутренности. И мысли приходят в покой. Тело растворяется в грязном пыльном полу. Как в теплой приятной воде. — Лучшее чувство на свете. — Шепчет Джайро. — Лучшее чувство на свете. — Подхватывает Джонни.       Это ритуал. Чтобы каждый день вставать с постели. Джайро высыпает содержимое пакетика в ложку. Он хмурит брови и щурится, на глазок определяя дозу. Немного воды. Не зря он зовется «белый». Растворяется, как снег, пока Джайро держит зажигалку. Джонни перехватывает жгутом руку выше локтя и выставляет вперед. Темно-красная кровь брызгает в шприц. Джайро кивает. Ослабленный жгут свисает с худого плеча. Машинка выжита. Джайро зубами затягивает жгут на своей руке, хлопнув пальцами по выступающим венам. Наслаждение волной окатывает его тело. Тянет вниз, к себе поближе. Обнимает. — Была ли у тебя какая-то мечта, Джонни? — Джайро развалился на полу, уставившись в стену напротив. — Мне всегда нравились лошади. — На выдохе начинает Джонни, подложив руку под затылок. — Я мечтал стать жокеем. У меня брат занимался конным спортом. Он часто водил меня к своей лошади. Хотел, чтобы я тоже научился.       Теперь не осталось ни скорби, ни сожалений. Джонни говорит монотонно, с постоянными паузами на шумное дыхание. Он вяло приоткрывает рот, закатывая глаза к потолку. — Но в один момент я лишился ног. Моей мечте не суждено было сбыться. — Джонни переводит мутный, рассеянный взгляд на Джайро. — А у тебя? У тебя была какая-нибудь мечта? — Ну… — Джайро складывает руки на груди. — Мне некогда было мечтать. Мне все детство забивали голову тем, что я должен и обязан. Тем, что я должен делать. Куда идти. О чем думать. Я не знал, о чем мне мечтать — у меня все было. Я ни в чем не нуждался. А все остальное за меня определял отец. — Он закрывает глаза и на несколько секунд замирает, ничего не говоря. — Но, знаешь, — продолжает он, повернув голову к Джонни, — я всегда хотел сделать что-то такое, что против правил. Против устоев. Против общества, даже моей семьи. Стать нонконформистом, понимаешь? Всю жизнь я хотел лишь этого. — У тебя получилось. — Ага. Получилось.       Чем больше они касались друг друга, тем сильнее проваливались в свои же тела. Кайф растворял их плоть. Как хлопья снега растворяются в воде. Как зажигалка растворяла героин. Сама душа укладывалась в спящие внутренности. Жизнь сменялась кайфом. Замедленным, меланхоличным. Как будто так было всегда. Как будто их сердца и должны биться в таком темпе. В таком, что сама смерть нежно окутает в свои сладкие объятия. Прижмет затуманенный разум к холодной груди. Она заберет их отсюда. От всего, что так их беспокоит. — Лучше, чем секс. — Шепчет Джайро. — Лучше, чем секс. — Подхватывает Джонни.       Это ритуал. Чтобы умыться и позавтракать. Наркота. Доза. Игла и машинка. Булавка и пипетка. Заначки. Ватки. Кухня уже давно переместилась в пыльную гостиную. Лицо Джонни опухает и краснеет, пока он затягивает жгут на своем горле. — Ну, поехали.       Джайро нащупывает вену и вмазывает весь шприц Джонни в шею. Теперь вся туша онемела. Джонни с трудом может держать веки открытыми — он не противится. Он отдается спокойствию. Утешению. Что так нежно окутывает его. Так сладко тянет. Откинув голову на спинку кресла, Джонни закрывает глаза. Челюсть свисает. Сердце парализовано. Легкие. В венах нет места кислороду. Только наслаждению.       Солнечный свет ласкает его веки. Чуть привстав, Джонни оглядывается по уютной белой палате. Хотел бы он подняться выше — все тело ломит. А ноги и вовсе не двигаются. Будто там ничего нет. Хотел бы он заглянуть под одеяло. Осмотреть свое тяжелое, неподвижное тело. Но в палате так светло. А койка такая мягкая. Чтобы хоть что-то могло потревожить его. — О, ты очнулся.       В палату заходит медбрат. Довольно высокий, хорошо сложенный. Он зашел — и Джонни смог набрать воздуха в грудь. Приятная дрожь согревает его сломанное тело. От взгляда в зеленые, полные жизни глаза. Яркая листва на ветру гладила оконное стекло. Такая же зеленая. Как и его глаза. — Неплохо же тебе досталось.       Он улыбался. Он только зашел, но у Джонни уже накопилось достаточно решимости для того, чтобы приподняться на подушке. Как солнце кормит зелень. Как осветляет подоконник. Греет его. Блестели его золотые зубы. Солнце дарит энергию всему живому. Его улыбка дарит энергию Джонни. — Лежи-лежи, — он подходит ближе и слегка надавливает Джонни на плечо, — тебе не стоит напрягаться. Меня зовут Джулиус. Но я не люблю свое имя… Мне нравится, когда меня зовут Джайро. — Джайро… — Да, вот так. Джайро.       Говорит Джайро живо, активно. Свою речь охотно подкрепляет жестами. Джонни только хлопает глазами. Пока осознает смысл одного предложения — Джайро говорит еще больше. — Я буду ухаживать за тобой. Так что, если тебе что-то будет нужно — ты можешь в любой момент меня позвать. Конечно, если я не буду занят еще чем-то очень важным. Тогда вместо меня придет кто-нибудь другой. Хотя, знаешь, я обычно ничего серьезного не делаю. — Улыбнувшись, Джайро садится на пустую койку рядом. — Ну, второй кто-нибудь точно будет. Мы же по сменам работаем. Сейчас тебя что-нибудь беспокоит? — Ну… — Джонни глупо рассматривает Джайро, переваривая все сказанные им слова. — Тело ломит. И двигаться тяжело. — Ты после операции, завтра станет легче. Или если ты особо живучий — уже к вечеру почувствуешь себя лучше. — Тогда… меня беспокоит то, что ты, Джайро… слишком болтливый. — А вот от этого нет лекарства или спасения, Джонни Джостар. — Джайро вновь широко улыбается, сощурив глаза. — Тебе же наоборот лучше не напрягаться, даже не разговаривать. Думаю, тебе здесь еще долго валяться, так что… Привыкай. — Оскалив зубы, он легонько щипает Джонни за круглую щеку.       Руки у Джайро сильные. Мягкие и теплые. Его руки грели так же, как солнце гладило веки. Джайро с такой заботой менял Джонни постель. Брал на руки. Приносил еду. Обмывал. Все он делал своими сильными красивыми руками. Не только с Джонни. Но почему-то именно с Джонни все было по-другому. Джайро любил свое дело. Любил будить по утрам. Отводить на прогулку. Все он делал своими руками.       Закрыв за собой дверь, Джайро садится на пустую койку. Его поникший, унылый взгляд всматривался в какую-то пустоту в полу. Джонни из остатков сил приподнялся на подушке и, изогнув бровь, уставился на Джайро. Он никогда не видел его хотя бы просто печальным. Джонни искренне считал, что Джайро в принципе не знает, что такое грусть. Он даже ничего не спрашивает — до сих пор поверить не может, что это происходит взаправду. Теперь он смотрел на Джонни печальными покрасневшими глазами.       Полосы крови стекают по белой ткани. Джайро надавливает на кожу. Лезвие раздирает руки. Глубоко. С силой. Он хмурит брови и стискивает зубы. Красные капли бьются об кафельный пол. — О, ты очнулся.       Джонни кашляет, жмурится и обнимает свое дрожащее тело. Он сворачивается калачиком — пытается. Ноги не двигаются. Обессилено выдохнув, Джонни поднимает взгляд в потолок. — Я уже думал, ты не проснешься.       Озноб охватывает тело. Джонни тянется почесать спину и поворачивает голову к Джайро. Тот полоскал кожу лезвием. И пристально всматривался, как стекает кровь из порезанных рук. — Даже спрашивать не буду, что ты там намешал. — Джонни подползает к креслу и с помощью сидушки старается принять сидячее положение.       Джайро только усмехается. Даже не отрывает взгляд от щиплющих ранок. Он сидел, уложив локти на бедра. И наблюдал. Как темные капли стекали вниз по голеню. Джонни же пристально разглядывает Джайро. На его поникший вид. А может, он просто кажется таким. Он все еще обдолбан. Джайро забавляло резать себя каждый раз, когда он напивался или вмазывался. Причем в трезвом состоянии он бы фыркнул и нахмурился — даже не подумал бы. Каждый раз Джонни удивлялся — Джайро так заботился о своем теле. И так кромсал его каждый раз. — Знаешь… — Джонни дожидается, когда Джайро хотя бы из-под бровей на него посмотрит, — когда ты зашел в тот день. Я понял, что я хочу жить. Несмотря на всю боль, что я испытал. Я захотел жить от одного взгляда на тебя.       Шумно выдохнув, Джайро укладывается в кресло и выпрямляет измазанные ноги. Его руки мертво болтаются через подлокотник. Джайро откидывает голову назад. Только стеклянные зеленые глаза смотрят из темноты. — Даже когда узнал, что я больше никогда не смогу ходить. Даже когда от меня отвернулся мой собственный отец. В твоих глазах горело столько жизни. Что, глядя в них, я говорил себе — я хочу жить. И ты всегда был рядом, чтобы я в любой момент мог посмотреть на тебя. В твои зеленые глаза.       Лезвие вываливается из окровавленных пальцев. Капельки крови вдавливают его в ковер. Джайро складывает руки на животе и поджимает губы. Он молчит. Молчит несколько мгновений, глазами бегая по холодной комнате. Где только тусклый свет из окна освещал использованные машинки и забитые иглы. — А теперь? — Полушепотом спрашивает он. — А теперь будто насрали в болото.       Джайро давит легкую ухмылку — на большее у него нет желания. — Теперь ты больше не хочешь жить, глядя на меня? — Да теперь я только и живу ради тебя. — Джонни вздыхает. — Кто еще мне дозу принесет и сварит, а? Ты был на вес золота с самого начала.       Легкий смешок — нет. Только кряхтение и вздох. Опираясь на подлокотники, Джайро поднимается и подбирает упавшее лезвие. — Наркота забирает все. Чувства, эмоции, память. Стирает все, что было. Взамен она предлагает лишь кайф. Но и его со временем забирает. Я знаю. — Джайро скалит зубы и из-под прикрытых век сверху вниз смотрит на Джонни. — Давай поклянемся друг другу? Что мы всегда будем вместе. — Наклонившись, он протягивает лезвие Джонни. — Я хочу, чтобы мы были связаны не только дозой.       Джонни поджимает губы. Он молча смотрит на Джайро, но все же принимает лезвие. Задрав рукав своей толстовки, Джонни несколько раз надрезает запястье. Джайро встает на одно колено перед ним и приставляет изрезанную руку к порезам Джонни. Их кровь сливается в единую струйку, что ползет по заляпанному грязному полу. Порезы переплетаются. Как целуются влюбленные. Они молча смотрят друг другу в глаза. Лужица единой крови расплывается. Мажет колено Джайро. Впитывается в кофту Джонни. — Уже ничего не осталось. — Шепчет Джайро. — Ничего не осталось. — Подхватывает Джонни.