Падаль

      Джайро быстро моргает глазами и мотает головой — надоело ему уже бегать. Сегодня какой-то тяжелый день. Он стоит и ждет, чтобы забрать поднос в столовой. С такой же улыбкой, своей привычной улыбкой — то, за что его многие любили, Джайро заходит в палату.       Но от увиденного он встал на проходе и замер. Сидящий на койке больной плакал, уткнувшись в свои ладони. Мужчина в возрасте, но он рыдал, как ребенок. Рыдал, трясся и громко всхлипывал. Джайро растерянно ставит поднос на стол и молча стоит. Наверное, лучшим решением будет уйти и оставить, его но… Мужчина хватает Джайро за запястье и поворачивает к себе. — Ты можешь убить меня? — Моляще спрашивает он, подняв свои заплаканные глаза.       Джайро испуганно дергается и пытается вырвать руку в попытках отойти назад. — Я… позову врача. — Прошу, сядь. Помоги мне.       Испуганно оглядев мужчину, Джайро сел на койку и склонился поближе. Он даже не знал, что ему делать. Уйти нельзя — риск, что он и вовсе убьется. Да и кричать тоже не лучшая идея. Сначала он его выслушает. — Послушайте, я понимаю, Вас с трудом откачали и... — Нет, ты не понимаешь. — Перебивает он Джайро. — Ты не понимаешь… Я знаю, ваша работа, как врачей, спасать жизни. Но мне очень нужно… Принеси мне каких-нибудь таблеток, что убьют меня. Или вколи. Я не знаю… Я прошу тебя.       Его голос дрожал, а слезы все капали на белые простыни. Он дергался, пальцами сжимая плечи Джайро. Отчаяние растекалось у него по лицу. Столько боли горело у него на щеках. Джайро сам затрясся от того, как мужчина держал его.       Я больше не могу. Я больше не могу.       И он повторял это. Из раза в раз. А Джайро молчал. Отец столько лет учил его — убить любые эмоции с пациентами. Он должен выполнять свой долг. Но Джайро не мог. Страх холодными руками хватает его за ноги. И Джайро стискивает зубы, смотрит в эти глаза. Умирающие глаза. — Я видел их. Мою жену и дочь. Я не хотел возвращаться в тело… Они звали меня. Я должен быть с ними. Боже, почему они… Почему не я? Почему я не ушел с ними?.. Я хочу к ним. Меня больше ничего здесь не держит. — Раз Вы выжили, то должны жить дальше. — Неуверенно проговаривает Джайро. — Должен? Кому я должен? Кому я должен?! Единственное, что я должен — быть рядом с ними! — Он хватает Джайро обеими руками за лицо и тянет к себе ближе. — Ты когда-нибудь думал о смерти? Ты думал о том, что после смерти? Подумай. Подумай о том, что ты делаешь. Зачем от нее спасать? Иногда смерть — и есть спасение. Мое спасение. Я хочу к ним. Я хочу быть с ними.       Джайро вырывается и резко вскакивает с койки. Он замирает, боясь даже с места сдвинуться — только испуганно смотрит на мужчину. Дрожащего. С дергающимися руками. Будто он что-то сжимает. Его пальцы судорожно хватались за воздух. Его пустые глаза отрешенно высматривали что-то в стороне. Он уже не был живым. — В чем дело?       Грубый низкий голос отца врывается в палату — и Джайро облегченно выдыхает. Но только на мгновение. Строгий и осуждающий взгляд отца пугают Джайро не меньше. Он и сам готов заскулить, как выл этот мужчина на койке. — Доктор Цеппели… — Выйди. — Григорио бросает резкий взгляд на сына, проходя глубже в комнату.       Кивок. Джайро чуть ли не бегом выходит из комнаты. Он быстро закрывает за собой дверь. Вдох. Он не мог понять. Мысли об этом мужчине несколько дней сжимали Джайро голову. Что бы он ни делал — всегда возвращался к этому разговору. К этому взгляду. Кричащему в агонии взгляду. По утрам, когда он чистил зубы. В обед, когда менял очередную пачку белья. Вечером, когда приносил таблетки. Ночью, когда пытался уснуть хоть на полчаса.       Ты когда-нибудь думал о смерти?       В свободную минутку Джайро сидел на стуле и пил воду из бутылки, как к нему подошла одна из медсестер: — Привет. Помнишь того мужчину, которого выписали несколько дней назад? У него еще семья в аварии погибла… — И чего? — Он покончил с собой.       Выдох. Треск пластиковой бутылки. — Серьезно? — Да. Вскрыли — яд принял. Так жалко его было… Он так убивался по своей жене… Надеюсь, хоть теперь он вместе с ними. — Конечно… С ними. — Сглотнув, Джайро поднимается с диванчика. Он поджимает губы и неуверенно добавляет: — Ладно, пойду работать.       Ты когда-нибудь думал о смерти? — Ты когда-нибудь думал о смерти, Джонни? — А чего о ней думать?       Джонни валяется на заляпанном диване. Осыпающийся потолок переливался тенями перед ним. Отвечает он вяло, разговаривать под кайфом он в принципе не любил. Но Джайро, наоборот, все трепался и трепался. Будто еще больше, чем обычно. — Ну, я просто давно заинтересовался темой смерти. Самого факта смерти. И о том, что будет дальше. Ты когда-нибудь думал о том, что после смерти? — Думал. Все об этом думают. — И что думаешь? — А какая разница? Все равно никак не проверить. — Ну а ты как считаешь? — Я считаю, что ничего не будет дальше. Просто пустота. Как сон. Или обморок. Забытье. Которое длиться вечно. — А мне кажется, там что-то есть. Что-то особенное. Что-то высшее. Что при жизни достичь невозможно. Это переход в новый мир. Вот ты читал Тибетскую книгу мертвых? — Нет. — Там написано, что в миг смерти, когда душа выходит из тела, — Джайро ведет пальцами от своих ребер до ключиц. Он так же машет руками, что и обычно, но уже более флегматично, — она достигает пик просветления. И дальше происходит, будто бросили мяч — сначала душа оказывается на вершине. Но дальше, в потоке сознания, она все больше видит то, что при жизни увидеть нельзя. При чем твоя душа — и есть это знание. Если при жизни мы смотрим на экран, то после смерти — мы и экран, и глаза. Мы смотрим в себя. — И чего? Даже если так. Дальше-то что? — Люди тысячелетиями искали суть жизни. Но правы были те, кто искал суть в смерти. Жизнь пуста. Все тайны бытия хранит в себе смерть. И как прописано нашим, христианским Богом, мы рождаемся для смерти. И умираем для нового рождения. Кто мог осознать это — либо мертвы, либо уже никогда не становились прежними. Они не могли донести это знание остальным. За него пришлось многим отплатить. Ценой своей жизни или рассудка. — Ты бы задушил своих братьев, чтобы они узнали тайны бытия? Или своих детей? — В Книге Мертвых сказано, что нужно посвятить жизнь тому, как правильно умирать. Не каждый может стать просветленным. Не то, что бы я верил во всю эту бурду с переселением душ и всего остального, но… Я считаю, нужно быть готовым к смерти. Принять ее. Она должна провести твою душу в иное пространство. А кто ее страшится — обрекает себя на страх и ужас. Только кто сам идет на смерть достигнет прозрения. И сольется с Богом в его бесконечном теле. — Я, конечно, не врач. И могу ошибаться. Я не так силен в медицине, как ты, но… Разве все эти видения не обман умирающего мозга? — Есть множество концепций, по которым ничего, кроме мозга и сознания не существует. Может, это и не обман вовсе. А и есть та самая правда. Физическое тело слабое. Оно сдерживает сознание. — Джайро ногтями проходится по своим порезам. Кровь медленно сочится из-под разодранных корочек. — В момент смерти душа освобождается от бренного тела. И весь смысл сущего открывается перед ней. Как писал апостол Павел, — Джайро вальяжно заводит руку за голову, — мертвость живёт в каждом из нас. И из нее родится Христова жизнь. — А по моей концепции ты просто ебнулся. Блять, Джайро, че ты несешь? Нет там ничего. Даже если есть, мертвые не возвращаются, чтобы рассказать об этом. — Они возвращаются, Джонни. Я видел. И я пробовал сам. — Хрипло прошептав, Джайро откидывается на спинку кресла и закрывает глаза. — Один раз я вмазался так, чтобы быть на грани. Я точно рассчитал. Еще бы хоть один сантиграмм — и я бы умер. Мне открылись видения… о мертворожденном мире. Мир влюбленных, разлученных навсегда. Мир несбыточных мечтаний и надежд. Мир мертвых отцов. Искалеченных братьев. Мир плачущих, безгрудых матерей. Держащих на своих руках безголовых младенцев. Иступлено кричащих, ревущих сыновей. Они мертвы, заморожены. Потеряны в будущем, которое никогда не наступит. Обессиленный мир. И в этом его смысл. Они странники в теле бога, раздирающего собственную плоть. Они убивают его.       Джайро запрокидывает голову назад и замолкает. Шумно выдохнув, он закатывает глаза. — Из своих потрохов бог создаст посланника в этот мертвый мир. Пустого, слепого и глупого. Его разорвут, выпотрошат и вывернут наизнанку. Они вместе жрут его плоть, но каждый из них — одинок. Одинокий скиталец. Ненавидящий другого. Равнодушный к божьему сыну. Жалкие куски в увядающем, гниющем мире.       Под конец у Джайро уже сильно заплетался язык и он тяжело дышал после каждой фразы. Часто прерывался, чтобы вздохнуть и связать все мысли в помутневшем рассудке. Он особо не думал — вспоминал слова и говорил их. Как и всегда. Только с еще меньшей осознанностью. — Они боятся. И страх их длиться вечно. Поскольку их страх — жизни.       Джонни ничего не говорит. Паук рывками болтается на своей паутине. Ветер колышет его мелкое тельце. Но он стойко держится. Ловко перебирает своими тонкими лапками. Выдохнув, Джонни тянется за измазанной в слюнях и рвоте подушкой. — Не хочу я тебя слушать. Заебал. Все, отъебись от меня. Просто завали ебало. — Полушепотом отвечает Джонни и укладывает голову на подушку, обняв ее руками. Он закрывает глаза. — Как умру — обязательно тебе расскажу, что я увидел. — Хорошо. На том свете увидимся, и ты скажешь, что я прав. — Я не удивлюсь, если даже там мы встретимся.       Пока Джайро хрипло выдавливал из себя смешок, Джонни плотнее хватался за подушку. Кайф неспешно укладывал его спать.       Это ритуал. Чтобы одеться и выйти из дома. Наклонившись вперед, Джайро придерживал себя за ляжку и впускал очередную дозу по венам. Она надламывает ноги, сжимает легкие. Джайро усаживается в кресло и протяжно тихо постанывает. Темнота все сильнее накрывает его глаза. Каждая клетка его тела радушно встречает новую дозу. Они скучали. Они изголодались. Джайро лениво тянется к опущенным брюкам, чтобы вытащить из кармана лезвие. — Что это у тебя? — Выглядывает из-за спины Джонни.       Джайро вертит в руках револьвер, а после, покрутив его на пальце, всучивает Джонни в ладони. — Где ты его достал? — Джонни рассматривает пушку со всех сторон. — У отца стащил. Он учил меня стрелять из него.       Джонни щурится, прицеливаясь в выдуманную цель. Как Джайро прислоняется лбом к стволу. — Стреляй.       Как ни в чем не бывало говорит он. Спокойно и размеренно. И глазом не дергает. — Чего? — Стреляй, говорю. — Не буду. — Стреляй! — Нет!       От страха Джонни замирает. Он даже при желании не смог бы отвести ствол. Джайро же накладывает свои руки на чужие пальцы, чтобы точно оставить пушку на своем месте. — Блять, стреляй! — Иди нахуй! — Стреляй, сука!       Стиснув зубы, Джонни хмурит брови и жмет на спуск. Ничего. Выдох. Он раздраженно поднимает голову под громкий хохот Джайро. Тот забирает пушку и, встряхнув ею, показывает пустой барабан. — Какой же ты конченный. — Шипит Джонни и опирается локтем на подлокотник инвалидной коляски. Он трет виски. — Зачем я вообще общаюсь с тобой? — Я благословлен, Джонни. Я не умру так просто. — Джайро лыбится, продолжая хохотать на реакцию Джонни. — Сама Богиня Удачи оберегает меня. Хочешь убедиться в этом? — Он достает два патрона и помещает их в каморы. — Когда-нибудь ты доиграешься. У смерти нельзя выиграть. — Я хочу победить смерть.       Несколько раз покрутив барабан, Джайро приставляет револьвер к виску. Он шмыгает носом и тяжело, шумно вздыхает. Жмурится. Спуск. Щелк. Ничего. Широко улыбнувшись, он тихо посмеивается и возносит пушку над головой. — Видишь? Я благословлен. Удача на моей стороне.       Джонни только вздыхает и опускает голову вниз. Где замечает пушку на своих коленях. — Давай теперь поиграем в Вильгельма Телля? — Что это? — Джонни вновь подбирает пушку. — В Средневековье ходили сказания о легендарном швейцарском стрелке Вильгельме Телле. По легенде, — Джайро медленно расхаживал по комнате, жестами активно описывая всю историю, — Телль отказался отдавать честь австрийскому герцогу. В наказание поймали его сына и приставили яблоко ему на голову. — Он опускается на корточки к своей сумке, откуда достает яблоко. — Чтобы освободить сына, Телль должен был попасть из арбалета в яблоко.       Стена холодом отдает по спине. Джайро ставит яблоко себе на макушку. Он сцепляет руки за спиной и выпрямляется. Со своей ухмылкой он прищуренным взглядом смотрит в сторону Джонни. Ноет то, что уже давно мертво. Разрывает живые остатки в пояснице. Джонни сглатывает, но наставляет пушку на Джайро. — Когда Телль попал в цель, он признался, что в случае неудачи второй стрелой убил бы наместника, который дал ему такое наказание. — После некоторой паузы продолжил говорить Джайро. Уже более приглушенным, спокойным голосом. — А по второй версии, он бы убил себя этой стрелой. Там ровно два патрона. Что ты сделаешь со вторым, если промахнешься? — Я выстрелю в тебя еще раз. — Прямо отвечает Джонни, наконец прицелившись.       Выстрел. Джайро смеется. Куски яблока ссыпятся на пол.       Выдох. Джонни откидывается на спинку кресла. — Гениальный стрелок Джонни Джостар! Спасибо, Мисс Удача! Спасибо за еще один шанс! Я знал, что ты не оставишь меня. — Радостно горланит Джайро, глядя в потолок. — Смотри, Удача снова оберегла меня! — Ты благословен. Я чувствую это.       Мама ласково гладит Джулиуса по макушке. По его взъерошенной, похожей на птичий хохолок, прическе. Ее нежная улыбка согревает. И Джулиус криво лыбится в ответ. — Ты достоин счастливого будущего.       Джулиус смущенно опускает взгляд на свою тарелку за семейным ужином. Каждый раз любящий взгляд матери заботливо целует его душу. Восхищенные глаза его младших братьев подбадривают его дух. Они ждут. Ждут от него примера. Ведь каждый раз отец с гордостью рассказывал об его успехах. Ставил в пример. Каждый раз удовлетворенно кивал, когда Джайро приносил в дом очередную заслугу. — Он станет достойным наследником рода Цеппели. — Отец отпивает вино из своего бокала.       Гордость семьи. Старший сын. Пример всем остальным. Но Джуилус опускает голову, тяжело вздохнув. Он выходит из-за стола и поднимается в свою комнату, где плюхается на кровать. У него есть ровно полчаса. Полчаса отдохнуть, а затем вернуться к занятиям. Дед был врачом, отец врач. И он тоже должен стать врачом. И у него получается. Но почему-то... Джулиус поджимал губы. Ноги ломит от очередных проверок. И в голове скрипит.       Нахмурив брови, он из окна наблюдал, как мама за руку водит младших братьев. А его нет. Ему нельзя. У него есть ровно двадцать пять минут. Двадцать пять минут, чтобы всмотреться в неосвещенный потолок.