Падаль

      Он опускает голову на свои колени. Берет в руки пистолет. — Давай поиграем?       Широко улыбнувшись, Джайро ставит яблоко себе на голову. Он складывает руки на пояснице и выпрямляет спину вдоль стены. Джонни хмурит брови. Щурится. Рука соскальзывает с подлокотника. Стреляет.       Целое яблоко падает вниз. Темные струйки медленно текут между стеклянных тусклых глаз. Челка прикрывает кровоточащую дырку во лбу. Стиснув зубы, Джонни простреливает Джайро щеку. Он отшвыривает пистолет и судорожно хватается за покрывало. Мертвое тело сползает вниз по стенке. И кровавые полосы плетутся рядом. Собираются вместе. А пустые, мутные глаза. Все еще смотрят именно на него. Именно на Джонни.       Джайро валится на пол. Он корчится, вертится с боку на бок и нервно всхлипывает. Сначала он покраснел, а затем неестественно побледнел. Джайро выгибает спину, жмурится и поджимает колени. Он тяжело дышит через рот, жадно хватаясь за пыльный воздух. Тело настолько ныло и стонало, что только бесконечные метания могли хоть на немного приглушить эту боль. А боль ужасная. Странная. Кожа рвется изнутри. Вены порваны костями. И скрежет когтей разрывает мышцы. Джайро хнычет, резко сгибая и разгибая суставы. — Что с тобой? — Заторможено спрашивает Джонни, сидя у ножки кресла. — Я не знаю… Не знаю… — Выхаркивает из себя Джайро, опираясь ладонью о стену. — Может, я вмазался неправильно… Может, хуйню подсунули, а я не проверил. — Но ведь со мной все нормально. — Организм может по-разному среагировать.       Шумно выдохнув, Джайро потихоньку плетется вдоль пошарпанных трещин — нужно разогреть кровь. Так он решает. Ноги цепляются друг за друга. Штукатурка лезет под ногти. Остатки ободранных обоев сливаются друг с другом. Джайро мотает головой и скалит зубы. — Где же я мог ошибиться… Как же я мог ошибиться… — Приговаривает он шепотом.       Кровь постепенно выталкивает ошметки отравы. И Джайро облегченно выдыхает. Он отхаркивает остатки рвоты, сгорбившись над забитым унитазом. Сплевывает застрявшие между зубов переваренные куски. Туалетной бумагой вытирает перемазанные блевотой рот и пальцы. Смывать смысла нет — красно-коричневые ошметки только забьются между плиток в полу. Он только накрывает их крышкой и возвращается в комнату. Садится на диван — и груда костей рухнула в его теле. Только мешок гнилого мяса отрешенно откидывает голову к потолку.       Джайро тянется к середине столика. Чтобы подлить вина и себе, и маме. В желудке тянет. Кайф заполнил его. Больше ничего не лезет. Он лишь вытолкнет лишнее наружу. Джайро глотками пытается залить в себя вино, изредка закусывая виноградом. — А папа где? — Спрашивает один из братьев. — На работе. Придет завтра утром. — Мягко отвечает мама. — Эй, дылда, что вы с мамой пьете? — Подбегает к Джайро самый младший. — Тебе не понравится. — Усмехается Джайро. — Ну дай! — Он топает ножкой.       Мама легонько улыбается — и Джайро протягивает младшему бокал. Искривив лицо, он высовывает язык, морщится и ставит бокал рядом с Джайро. — Сам пей свою кисляку! — Напоследок младший заявляет и убегает к своему стульчику.       Джайро только тихо посмеивается. Он уже который раз накручивает пасту на вилку, а затем роняет ее обратно в тарелку. Снова накручивает. Подперев щеку кулаком, Джайро уныло всматривается в свисающие макароны. Живот все сильнее сдавливает. Чувство голода постепенно отмирает. Как и все остальные чувства. — Ну чего не ешь? Не нравится? — Беспокоится мама. — Нет. Не хочется. — Сдавшись, Джайро бросает вилку и откидывается на спинку стула. — Ты не заболел? — Да просто устал. — Можно я тогда доем? — Влезает в разговор брат.       Подтолкнув к нему тарелку, Джайро поднимается со стула. Он залпом допивает свой бокал, выдыхает. И кладет в рот кусок сыра. — Дальше есть не будешь — форму потеряешь. И будешь страшным, девчонок у тебя уведу. — Улыбаясь, говорит братец и вываливает еще одну порцию в свою тарелку. — Да хоть всех забирай, что бегают за мной. — Джайро легонько пихает его в затылок.       Хотел бы он как-то ответить, но не успевает — Джайро уже отошел. Он поднимается в свою комнату. Скидывает с себя кофту и переодевается в домашнюю майку. Заваливается на кровать. Подложив руки под затылок, он всматривается в темный, переливающийся тьмой потолок. Шумно вздыхает. Закрывает глаза. И лежит так, пока тяжелые веки не поднимаются из-за стука в дверь. — Здесь еще осталось. Допей, если хочешь. — Мама ставит бутылку вика и поднос с виноградом на стол.       В комнате темно. Только свет из коридора достает до края кровати. Но даже так мама проводит своими шершавыми от долгой работы пальцами по рубцам на плече. Только теперь Джайро замечает — как нависшие веки падают на печальные глаза. Как старческие морщины корчатся на усталом, поникшем лице. Он всегда видел ее молодой. Красивой. Он всегда помнил ее такой, какой она еще держала его на руках. Но теперь. Теперь, в темноте. Он видит. Видит, насколько она постарела. Насколько скорбят обвисшие щеки. — Что же ты делаешь с собой… — На выдохе говорит она, присаживаясь на кровать.       Джайро молчит. Поджав губы, он вновь поднимает взгляд к потолку. Горечь все сильнее скребет его изнутри. Раздирает каждую клетку. Как он сам драл свою кожу. Только рубцы под грудью сдавливают его сердце. — Помнишь, как раньше ты улыбался? А я помню. Ты улыбался — и всем вокруг становилось радостно. Одной своей улыбкой ты дарил всем тепло. А теперь?.. Что же стало теперь?       Мама шепчет, опустив голову вниз. И Джайро видит только ее собранные в пучок волосы. Тошнота подступает к горлу. Давит ему на язык. Тоска вжимает в кровать, что ребра впиваются в легкие. — Я правда не понимаю… Что я сделала не так? Что отец сделал не так? Мы так тебя ждали. Так любили. Хотели дать тебе все. Все, что у нас есть. — Я просто вырос. — Хрипит Джайро. — Ну да… Вырос… — Мама оборачивается и садится полубоком. — Уже поздно читать тебе нравоучения. Если отец с тобой не справляется, то мне тем более не стоит лезть. — Она вздыхает и отводит взгляд к окну. — Ты уже взрослый. Можешь делать, что хочешь.       Печаль разъедает внутренности. Напитывает их желчью. От одного только взгляда. Материнского отчаяния. — Давай расчешу тебя. — Мама выдавливает из себя более спокойный и бодрый тон. И тянется за расческой.       Джайро садится спиной на край кровати. Мамины глаза отчаянно бегут от изрезанных плеч. Она шмыгает носом, мягко проведя расческой по волосам. Джайро этого не видит. Он только чувствует. Нежность, что гладит его по пряди. Любовь, которая распутывает колтуны. Теплота перебирает волосы. Ему не больно. Ему и не будет больно. Ведь он рядом с мамой. — Я люблю свою лошадку, причешу ей шерстку гладко… Помнишь? — Всхлипывает мама. — Помню. — Тихо давит из себя Джайро. — Гребешком приглажу хвостик. И верхом поезду в гости. — Ее голос дрожит и постепенно садится. Она держит собранные волосы пальцами, чтобы второй рукой утереть глаза. — В детстве я постоянно тебе это рассказывала. Я помню, как ты увидел кого-то… и сказал «Мама, хочу так же». И начал отращивать волосы. Я все думала, что потом ты их подстрижешь.       Мама заводит косичку за плечо Джайро и гладит его по макушке. — Мы просто хотим тобой гордиться. — Шепчет она и выходит из комнаты.       Тяжесть со скрипом тянет его обратно в кровать. Джайро обнимает своего мишку, которого достал из-под подушки. И жмурится, поджав колени. Он всхлипывает, кусает губы. И всматривается в мутный потолок.       Джайро обнимает худые, неживые колени. Он жмется на ногах Джонни и дергается, стискивая в пальцах голубые пижамные штаны. Уже на размер больше. Если бы Джонни ходил, они бы постоянно с него сваливались. Джонни перебирал жирные сальные волосы. Под кайфом каждый волосок приятно поглаживал кожу. И Джонни вялой рукой расчесывал их засоренным, с комками волос гребнем. Со сломанными зубцами. Уже который час. Зубья застревают в колтунах. Неспособные их пробить. Джонни безнадежно водит гребнем. Пока тот не выскакивает. Чешет концы. — Я люблю свою лошадку. Причешу ей шерстку гладко. — Джайро переворачивается на спину. — Гребешком приглажу хвостик. И верхом поезду в гости. — Шепчет он, уставившись в потолок.       Гребень валится на пол. Джонни молчит. Челюсть только немного отвисает. Пустые голубые глаза рассматривают грязные волосы. — Мне мама раньше всегда это рассказывала. В детстве. Когда расчесывала меня. — Так же тихо говорит Джайро, поджав губы. — Я люблю свою лошадку… — Монотонно приговаривает Джонни. — Я люблю свою лошадку…       Гребень скребется по спутанным волосам. Уже который раз. Впутывается в колтуны. И Джонни чешет их. Из раза в раз. Проводит гребнем от макушки. Он спутается где-то на середине длины. И Джонни тянет гребешок вниз, непрерывно тянет. А он все застревает. Трескается. И зубья валятся к выпавшим волосинкам. — Я люблю свою лошадку. Я люблю свою лошадку.