Падаль

      Это риутал. Чтобы жить. Джайро забегает в комнату, закрыв за собой входную дверь. Он расправляет плечи и глубоко вдыхает запах воодушевления. Ребра трескаются от силы и уверенности, что переполняют его грудь. Как в тот самый день.       Джонни удивленно искривляет бровь и приподнимается на вытянутых руках. За столь долгое время решительность окатила его трясущееся исхудалое тело. Как в тот самый раз. Он не мог оторвать взгляда от Джайро. И смотрел. Как тот твердо проходится пальцами по груди. Как он садится на пол. И в душевном экстазе принялся за дозу.       Обычно он что-то рассказывал. Обычно о том, как прошел его день. Джайро успевал обмолвиться парочкой фраз, пока он еще не вмазался и наркотический угар не вываливался из его рта. Но теперь он не сказал ни слова. — Я так больше не могу. Я не могу здесь оставаться. Я больше не могу.       Холод со стены царапает голую спину. Джайро сидит на полу, обняв свои колени. Он трясется и шумно всхлипывает. Истошные визги скребутся по штукатурке. И стекают на пол в лужу громких слез. Джайро что-то выхаркивает из себя вместе с соплями, но из-за истеричного плача слова путаются в густой зеленоватой жиже. — Я должен уйти. Так нельзя. Нельзя, чтобы это продолжалось. Не должно быть так. Не должно. Я больше не могу.       Крик раздирает обшарпанные обои. Джайро воет, откинув голову назад. Его голос надламывается и дрожит. И каждая сказанная фраза льется по подбородку и падает на глубокое отчаяние, что давит ему на грудь. Так вжимает. Что Джайро кашляет, давится, но утыкается в свои покрасневшие колени. Дрожь надламывает ему лопатки. Рвет затянувшиеся шрамы на плечах. И он качается. Вперед-назад. Рывками. Нервно. Не так, как бы качала его мама. — Они молились за меня. Каждый день. Каждый день встречали и благословляли. Они верили в меня. Они ждали, что я сделаю что-то великое. Но что я мог сделать?.. — Джайро поднимает голову и, заливаясь слезами, откидывает ее назад. — Столько лет мои братья мне говорили: «Мы хотим быть, как ты». А я каждую смену воровал в больнице. Даже из дома воровал. Я столько врал. Столько лет мне отец говорил: «Ты станешь лучшим хирургом, как все в нашей семье». А я не стал. Я не пошел куда-то дальше, чем приносить и уносить тарелки. Столько лет мне мама говорила: «Ты найдешь себе лучшую невесту». А я не нашел. Я и не искал. У меня ничего не получилось.       Джайро вскрикивает в истерике и прислоняется затылком к стене. Он сводит колени вместе и смотрит в протекший потолок. Руки обессиленно валяются возле его оголенных исцарапанных бедер. Джайро хнычет и трусливо поджимает губы. И тихо скулит: — Я не стал ни достойным сыном. Ни братом. Ни мужем, ни отцом. Я нарушил даже то, чему учил меня отец… Он говорил, что сентиментальность, что любые чувства ведут к слабости. А ты знаешь, сколько я плакал? Особенно в последнее время… Я слабый, Джонни. Я такой слабый.       Он громко всхлипывает и жмурится. Вновь подступившие слезы в припадке катятся по шее. А под кайфом они блестели. Каждая слеза заслуживала пристального внимания. Каждая мокрая дорожка. Каждый плевок соплями. Джонни молча всматривается в рыдающего навзрыд Джайро.       Доза забирает все. Эмоции, чувства. Постепенно лишает жизни. Но эти слезы так живо и ярко блестели. В затхлой, мутной комнате. Джонни поджимает губы и шумно вздыхает. Не только доза поглаживает усталый разум. Но и эти слезы греют его изнутри. Наполняют былой жизнью. Он не отрывает взгляда от блестящих, полных боли глаз. Тусклых. Печальных. Но так притягивающих к себе.       Скоро не останется и слез. Доза вытянет и их. Джайро обнимает себя под ребра и закусывает большой палец. Он шмыгает носом и дергано дышит, повернувшись к обдолбанному Джонни. Хотел бы он так. Хотел бы задушить в себе любые эмоции и чувства. И так же уныло пялиться в стену. Чтобы внутри только пустота сжирала его внутренности. И доза только подпитывала ее. Джонни устало опускает голову себе на грудь. Тихий скулеж все еще скребется в углу. — Теперь ничего не осталось. — Шепчет Джайро. — Ничего не осталось. — Подхватывает Джонни.       Обычно Джайро проводил по вене сам. Так нежно и легко. Но теперь он молча протянул набранный шприц и жгут. Джонни на мгновение успел заглянуть в его глаза, прежде чем Джайро встал. Его глаза блестели. Как в тот самый день. Джонни провожает его взглядом. Как тот садится у стены и перетягивает жгут. Как откидывает голову. И челюсть в кайфе отвисает. — И вас, красавица, и вас коснется тленье. И вы сгниете до костей. Одетая в цветы под скорбные моленья. Добыча гробовых гостей.       Ноги подкашиваются. В глазах расплывается былая жизнь. Она уже не станет, как прежде. Она засыхает на изрезанных ногах. Джайро заносит и он прислоняется плечом к стене, вяло закусывает губу и медленно моргает. Доза закрывает все живое перед ним. Мутными густыми пятнами. Он хватается за голову и по стене аккуратно съезжает на край дивана. Кровь расплывается на простыне. Как гниль дальше ползет по его телу. — Скажите же червям, когда начнут, целуя, вас пожирать во тьме сырой. Что тленной красоты навеки сберегу — я. И форму, и бессмертный строй.       Теперь не трясутся серые волоски. В углу только гниль, наевшись, выплевывала обглоданные останки. И только мелкие косточки одиноко пылились в темноте. Забытые и не нужные. Как и все в этой увядшей, тусклой комнате. Теперь ничего не осталось.       Холодные пальцы хватают Джонни за плечи. Тормошат. Будят. Джонни вздрагивает от страха и широко распахивает глаза. Он не мог пошевелиться около минуты, пока тошнота не застряла в глотке. Он едва успевает приподняться — и ошметки рвоты вновь засохнут на воротнике. Вытерев рукой рот, Джонни глубоко вздыхает и переводит взгляд на Джайро. Тот валялся у стены в неестественной позе, с пустыми, отрешенными глазами. И кровоточащей рукой.       Джонни ползет к нему на локтях. Подтягивается выше. Но Джайро и не дергается. Он всматривается в пустоту. Кайф заполнил его тело. Джонни пихает его в бок, переворачивая на спину. И смотрит. В побледневшее лицо. На посиневшие губы. Он ложится на бездыханную грудь и поднимает взгляд в потолок. Туда же, куда смотрит и Джайро. — Ты же встанешь, я знаю. Ты всегда вставал. Всегда поднимался.       Шепот тянется к забитым ушам. Но они ничего не слышат. Кроме дозы. Они вечно слушают мечты о лучшей жизни. Они слушают и ждут, когда вновь придет надежда. Когда встретятся возлюбленные. Когда матери накормят своих сыновей. Когда бог примет их в свое тело. Когда он выблюет своего посланника. И истошно закричав, он принесет им жизнь. В его слезах стекает счастье. — Ты встанешь — и мы уйдем отсюда. Туда, куда хочешь. Будем писать музыку. Мы хотели, помнишь? Только ты встань. Тогда мы уйдем. И все узнают о нас.       В тишине. Только с Джайро. Больше никого нет рядом. Никто и не придет. Никто не станет искать. В мире мертвых мечтаний. Искалеченных надежд. Они лежат. И любят жизнь. Так, как никто не любит. Джонни закрывает глаза. И обхватывает окровавленное запястье Джайро. — Нужно лишь проснуться.