Падаль

      Густая кровь медленно стекает по запястью. Лезвие ведет за собой стон. Протяжный, сладкий. Джайро прикрывает глаза и откидывает голову в бок. Наслаждение, несравнимое ни с чем. Сама смерть ласкает его по груди. И доза стекает по телу. Обессиленное возбуждение. Самое яркое, от чего дрожит и гнется тело. И красный экстаз льется из дырки. — Из-за куста на нас, худая, вся в корсете, косила сука злой зрачок. И выжидала миг, чтобы отхватить от кости, и лакомый сожрать кусок.       Сухое тело доживает остатки дней. Своей гнилой и вонючей жизни. Белые букашки провожают комки грязной шерсти. По дороге из мелких, тонких костей. — Но вспомните: и вы, заразу источая, вы трупом ляжете гнилым. Вы, солнце глаз моих, звезда моя живая. Вы, лучезарный серафим.       Ожидание встречает Джайро с порога. Джонни поджимает губы и рефлекторно тянется к нему, волоча за собой тяжелые ноги. — У нас остались заначки? — У нас ничего не осталось, Джайро.       Кресло противно скрипит и дергается в разъезженных ножках. Поставив руку на подлокотник, Джайро подпирает щеку. — Хуево. Потому что я больше не смогу варить сам. — Что?.. — Меня чуть не поймали. И стали замечать, что пропадают ампулы и шприцы. Потому что я стал выносить их чаще. Я и из дома несколько запасных машинок вынес. Мне еще проверяться через месяц надо. Я должен слезть за это время. Нужно переждать. — Так сходи в аптеку, тебя там каждая собака знает. — В том и дело, что меня там каждая собака знает. И моего отца тоже. Они распиздят, что я у них был и что брал. — Выпиши кому-нибудь рецепт и отправь, что ты как маленький. — Они могут распиздеть, что это был я. Я не могу, блять, так рисковать. Особенно если узнают, что рецепт липовый. — Пушера найди! — У меня нет денег. Их тоже нужно ждать. — В смысле нет денег? Ты обеспеченный папенькин сынок! В смысле у тебя нет денег? — Я все проебал!       Джонни прокусывает обветренные губы. Ноготь трескается. Джонни скребет обкусанные ногти. Он напряженно сводит брови и поднимает раздраженный взгляд на Джайро. — И что ты предлагаешь нам делать? — Переждать? Всего месяц. В целом, хватит даже недели. Через 8 дней ломка спадет. — Ты ебанутый? Ты сам понял, что сказал? — Послушай... — Нет, ты послушай. Ты можешь знать о ломке все: сколько она длится, как она проходит, что происходит с телом. Но, блять, ты ничего не знаешь, пока сам это не испытаешь на себе. Ты даже понятия не имеешь, насколько это страшно. От ломки спасения нет. Полдня, день, ну два — еще можно выдержать. Относительно спокойно. Но пять и больше — это невозможно. Невозможно, блять. Через два дня ты сам будешь валяться и корчиться перед своим папашей, чтобы он вколол тебе хоть что-нибудь. Или будешь ползать в аптеке, умоляя продать тебе раствор. Или у пушера вымаливать долг. Я-то, конечно, вынесу. Я даже уйти отсюда не могу. У меня больше нет никакого выбора. Но ты уже через два дня начнешь скулить и плакаться, пытаясь ширнуться любым говном. — Джонни… — Завали ебало! Что ты, блять, возомнил о себе? Думаешь, ты победишь эту боль? Переждешь ее? Победишь смерть? Ты просто зажравшийся папенькин сынок, которому не хватает острых ощущений. Поэтому ты стал ширяться, да? Поэтому? Поэтому ты несешь всякую поебень про страдания, про смерть? Да ты никогда даже не сможешь убить себя, ты просто трус! Ты точно знаешь, сколько тебе нужно, чтобы умереть. И оттого ты никогда не вмажешься настолько, чтобы сдохнуть. Что ты рассказывал про войну? Да ты бы первый проклинал всех, кто отправил тебя туда! Ты бы так же жался и трясся! Потому что ты зажравшийся трусливый уебок.       Джонни не кричит. Но голос его надламывается, хрипит. Дрожь в каждом слове, которое он выплевывал из себя. Выплевывал прям в лицо Джайро. Который испуганно опускал брови и поджимал губы. — Что ты вообще знаешь о страданиях? Ты знаешь, что такое настоящие страдания? У тебя полная, любящая семья. Которая всегда ждет тебя дома. Которая всегда поддержит и поможет тебе. Все живые и здоровые. Мама каждый вечер разогревает тебе ужин. Который ты потом выблюешь или выкинешь в мусорку. Отец всегда старался для тебя и сделал все, чтобы ты ни в чем не нуждался. Чтобы ты рос в здоровой обстановке. Не бил, не кричал. Да я бы все отдал, чтобы у меня был такой отец, как у тебя! У тебя здоровое, красивое тело. Ты можешь ходить, бегать, прыгать. Я даже этого не могу. А ты хуячишь себя каждый раз. Полощешь так, что падаешь в обмороки.       Каждое его слово, как то самое лезвие. Что в пыли и рвоте валяются где-то в углу. Каждый раз новое. Но Джонни режет его под кожей, разрывает хрящи и связки. Впивается и раздирает мышцы. Порваны вены. И боль польется из него. Джайро стискивает зубы и медленно поднимается. Он мелко дрожит, а пальцы дергаются. В темп стучащих зубов. — Ты знаешь, что такое настоящее страдание? Когда я был маленький, рядом со мной жил один мальчик. Его семья была настолько бедной, что им даже не хватало денег на нормальную посуду. Они вечно жили в долгах, да еще и с тираном отцом. У него никого, кроме мамы, не было. И знаешь, что? Он вырос. И стал одним из лучших жокеев, что я когда-либо встречал. Он и меня обходил. Он стремился стать лучшим. И эта боль, что он пережил, закаляла его. Сподвигала к цели. А ты? А ты, блять? Ты всю жизнь провел в комфорте и удобстве. Ты избалованный и жалкий уебан. Ты даже не представляешь, как тебе повезло. И не ценишь этого, считая, что так и должно быть.       Грудь тяжело и шумно вздымается. Джайро испуганно таращится на Джонни. Его взгляд. Такой же. Давящий. Сдавливающий. Его легкие, его мозги. Он не может дышать. Не может думать. Только трястись и тихо скулить. Джонни и не нужно больше давиться порезами — достаточно его резкого и холодного взгляда. Чтобы отрубить Джайро голову. Джайро потихоньку ступает к Джонни, нервно шмыгая носом. — А теперь пиздуй отсюда. Съебись! Съебись отсюда! Я тебя видеть не хочу. Да пошел ты нахуй, Джайро! Пошел нахуй! Давай, блять, иди. Попробуй продержаться. Ты же ахуеть какой умный и правый. Ты все знаешь. Ты благословлен. Только не забудь снова заплакать, когда будешь валяться и вымаливать укол у своего же отца.       Ногти давят ладонь. Костяшки белеют. Джайро прерывисто и бешено дышит. Глаз дергается, а зубы скрипят. Он весь побледнел, а сквозь агрессивные вздохи рвутся тихие всхлипы. — Ну и что? И что ты сделаешь? Ударишь меня? — Джонни тянется ему на встречу. — Давай! Ударь меня! Сделай это!       Кулак впечатывается в стену. Джайро хватает свою куртку и выбегает. Он хлопает дверью так, что сыпется драная штукатурка. И кричит. Кричит так, что рвется глотка. И слезы бьют по стенам подъезда. Стучится и топает. Истеричный вопль, который эхом доносится до Джонни. Он слышит, как переговариваются соседи. Как хлопают двери и шаркают подошвы. Но отчаянный, безнадежный вопль бил его по ушам. Даже когда буйный топот Джайро удалялся и затихал. В голове Джонни все звенел и бился в рыданиях истошный визг. — Давай уйдем отсюда.       Джонни лениво поворачивается на бок. Он скребет отросшим ногтем гниль на ковре. Соскребает запекшуюся кровь. Слюнявит голое предплечье. — Куда? — Не знаю. Куда-нибудь. Подальше отсюда. — Я инвалид, Джайро. — Я понесу тебя на руках. Не вижу в этом проблемы. — А как же твоя семья? Ты их так оставишь? — Что-нибудь придумаю. Скажу им, чтобы меня отпустили. В этом тоже нет проблем. — Но почему?       Джайро горбится. Он уныло всматривается в свои ноги. Поджимает губы. Флегматично перебирает ступнями. Кайф медленно растекается по телу. Тяжелые ноги шоркают по полу. — Здесь все давит на меня. Душит. Я больше не могу здесь оставаться. Не могу смотреть на этот город. Я хочу уйти. Что-то не дает мне здесь покоя. Уже давно не так, как было прежде. И это ощущение убивает меня. — И что мы будем делать? — Не знаю. Будем писать музыку. Мы же хотели. — Да. Мы хотели. — Ты будешь играть, а я истошно орать. — Джайро слабо улыбается, подперев челюсть. — Классно. И что будем играть? Что-то мерзкое, да? Давящее? Чтобы уши рвало? — Да… Да… — Джайро медленно качает головой. — Как бы звучала доза? Как бы звучало то, что она дает и забирает? — Она звучит как ласковая смерть, что гладит тебя изнутри. Как самоистязания. Угар с мечтами о лучшей жизни. О надежде. На любовь, на счастье. Но все сводится лишь к безразличию. К собственной плоти, личности. Жизни. — Угнетающе. Тревожно. Болезненно. И чтобы в отрывках плавно было, красиво. Как тот самый дар, что дарит кайф. — Ага. Сумасшедшая, дикая апатия. Мучительные отрывки с ломкой. И под этот шум ты растворяешься с землей. — В своей ненависти, презрении и боли. Мы любим жизнь. Любим так, как больше никто не любит. До бешенства, до скрежета зубов. Наша любовь раздирает кожу жизни. Она блюет нашей любовью. Она рыдает от любви. И корчится в последних конвульсиях. — Мы любим жизнь. — И все полюбят. — Все полюбят.       Сквозняк обдувает заляпанную потную кофту. Перемазанную комками пыли. Джонни укладывает голову на пальцы ног Джайро. И закрывает глаза. Он обнимает Джайро за ногу. Шумно вздыхает. Джайро тоскливо всматривается в раскрытое окно. Как ползут сплошные серые облака. Как трясутся сухие изломанные ветки. — Будем знамениты. — Шепчет Джайро. — Будем знамениты. — Подхватывает Джонни.