Осень в Чикаго

Первое, что Брэди замечает, въехав в новое жилье — это пианино. Небольшое и черное, оно стоит прямо посреди гостиной, сверкая белизной клавиш. Он всегда интересовался этим инструментом меньше других: так, пробовал подбирать что-то чисто ради любопытства, но не более того. И к тому же у него есть его любимая гитара. А еще съемная квартира, временная работа и музыка в качестве единственного способа отвлечься от однообразных будней. Жизнь не совсем под стать королю из легенд. Но он не жалуется. Старается не жаловаться. Только вот пианино отчего-то неизменно приковывает к себе его внимание. Не то чтобы оно особенно выделялось на фоне скромного интерьера, нет, однако что-то тянет Брэди именно к нему, что-то глубинное, неопределенно-тоскливое, колким комком свернувшееся где-то в груди, нетерпеливо зудящее на кончиках пальцев. Он не раз задумывается — может, все-таки сыграть? — но никак не находит времени. А потом все настолько меняется, переворачивается, несется вскачь, что ему становится совсем не до этого. Но в один пасмурный ноябрьский день — то ли от нечего делать, то ли глубинное желание наконец берет верх, не желая больше находиться в узде — он все же подходит и осторожно присаживается на жесткое сиденье. Пальцы сами тянутся к клавишам. Мелодия появляется в голове почти сразу, и Брэди с удивлением понимает, что это та самая песня, которую он написал буквально пару дней назад и еще не опробовал толком даже на гитаре. Максимум, что он успевал наиграть — какие-то невнятные обрывки. Теперь они внезапно обретают целостность, звучность. А вслед за ними так же незаметно и естественно приходят и слова. И Брэди поддается, позволяет музыке захватить его, заворожить, направить только по ей одной известному пути. Он полностью погружается в эту ноябрьскую симфонию: шум дождя, завывание ветра, скрип половиц и звонкие переливы, слетающие с клавиш. Он поет о тоске по дому, по родителям, которых никогда не знал. О сожалении, о разъедающих душу сомнениях и страхе. О любви, о своей любви, и о надежде, которую ему дает эта любовь. Он будто всего себя изливает в одной этой песне. Было ли хорошей идеей покинуть Кинкоу? Он до сих пор не знает точного ответа. Чего конкретно он ждал от этого своего шага? Чего хочет добиться? Что значит пресловутое «повзрослеть»? С Бумером они связываются при любой удобной возможности, но Брэди все равно скучает — безумно. Первое время он не мог отделаться от странного ощущения, что ему недостает части себя: будто эта самая часть исчезла, испарилась безвозвратно, оставив внутри гулкую пустоту. Это ведь не так, думал он. Бумер в порядке, он здоров, он под надежной защитой Мейсона, а значит, никакие Тарантулы и прочие опасности ему не грозят. Он просто очень далеко, вот и все. Он никуда не исчез. Мы связаны. И всегда будем связаны. И все же Брэди его постоянно не хватает. Его шуток, его вечного оптимизма, его поддержки. Даже когда мир вокруг летел к чертям, Бумер был рядом. — Надеюсь, ты знаешь, что делаешь, — сказал он тем вечером перед отъездом. — Береги себя, Брэди. Я тоже надеюсь, Бум. Так стоило ли оно того? Знакомое — слишком знакомое — покашливание выводит его из оцепенения. Брэди только сейчас осознает, что мелодия и его голос давно оборвались, а он просто сидит и невидящим взглядом смотрит куда-то сквозь клавиши. Микейла прислоняется к дверному косяку — даже это у нее получается делать как-то особенно грациозно. Ее темно-зеленый свитер достаточно просторный, чтобы доходить ей до середины бедра, и достаточно облегающий, чтобы подчеркнуть все точеные изгибы ее фигуры. Длинные волосы свободными волнами падают на плечи и спину. Она выглядит так уютно и в то же время так чертовски соблазнительно, что губы сами собой расплываются в глуповатой счастливой улыбке, а сердце колотится исступленно, качая по венам жаркую, захватывающую дух сладость. Невольно вспоминается — затхлый холод подземелья, проржавевшая решетка и другая песня, которую он пел, чтобы отвлечься от ссоры с братом. По ее взгляду и очаровательной полуулыбке он понимает, что и она вспоминает тот день. Тогда он мог только мечтать, чтобы она стояла перед ним в одном свитере, открывающем восхитительный вид на ее безупречные ноги, чтобы так на него смотрела и так ему улыбалась. Чтобы постоянно таскала у него рубашки и надевала практически на голое тело. Чтобы незаметно обнимала сзади, опустив подбородок на его плечо. Чтобы эти прекрасные длинные ноги обвивались вокруг его талии, пока он самозабвенно целовал ее алые нежные губы. От одной мысли, что она здесь, с ним, что она сама приехала и не терпящим возражений тоном сказала, что остается, он пьянеет хлеще, чем от любого алкоголя. От нее пьянеет. — И давно ты тут стоишь? — Достаточно, чтобы узнать, насколько талантлив мой парень, — все с той же обворожительной улыбкой отвечает она. — Ты не рассказывал, что умеешь играть и на пианино. — Немного, — кровь слегка приливает к щекам. — Ничего особенного. Гитара мне больше нравится. — Эта песня… — голос Микейлы становится тише, мягче. — Она обо мне? — И о тебе тоже, — Брэди снова бросает долгий взгляд на клавиши. Да что с ним сегодня? Видимо, этот бесконечный дождь за окном навевает безрадостные мысли. Ее рука ласково ложится на плечо, отчего он едва не вздрагивает. — Кинкоу — все еще твой дом. Наш дом. Это нормально, если ты скучаешь по нему. Брэди моргает. Вот как она это делает? Кроме нее, только Бумеру удается так безошибочно угадывать его настроение. И то не всегда. — Я просто… — он глубоко вздыхает. — Иногда я думаю, стоило ли мне вообще уезжать. Может, все это одна большая ошибка? Этот вопрос бьется в голове каждый день. Этот — и множество других. Кажется, вся его жизнь сейчас состоит из сплошных вопросов. — Тогда мне казалось, что это правильно. Что так будет лучше. И для острова, и для меня самого. Я не тот король, который нужен Кинкоу. И вряд ли стал бы им, если бы продолжил жить по-прежнему. Я чувствовал, что должен измениться. — А сейчас? — Не знаю, Кей. Я ничего не знаю. Знает лишь, что не готов вернуться. По крайней мере, пока не найдет ответы на все свои вопросы. — Я тоже не знаю, — говорит она негромко, но серьезно. — Это было твое решение, Брэди, и теперь только ты несешь за него ответственность. Как я — за свое. Да, ее решение оказалось куда более непростым. Он до сих пор помнит, как пораженно застыл, увидев ее на пороге. И еще больше был поражен сумкой с вещами и ее тихим, но твердым «Я остаюсь». А после она подошла к нему и поцеловала, и он опять замер, даже не сразу поцеловав в ответ, и смотрел на нее все так же ошеломленно, и пытался что-то бормотать, а она гладила его лицо и шептала «боже, какой же ты дурачок», а потом они снова целовались прямо в прихожей, пока не устали губы. — Ты не жалеешь? — спрашивает он, поднимая голову и наконец-то глядя ей в глаза. — Нет, — она говорит без тени сомнения, и это заставляет сердце забиться еще отчаяннее. — Я тоже скучаю. По папе, по дому, по своей прежней жизни, — тело волей-неволей отзывается мурашками, когда ее пальцы не спеша начинают скользить по плечу, добираются до оголенной шеи и зарываются в волосы. — Но по тебе я скучала больше. Губы вновь помимо воли разъезжаются в довольной улыбке. — Все-таки не смогла устоять перед моим шармом, — Брэди не удерживается от привычного игривого тона, но тут же обнимает ее за талию, тянет ближе. От ее тепла, от ощущения ее тела в его руках голова, как всегда, идет кругом. — И я по тебе скучал, Кей. Ты даже не представляешь, как сильно. Если бы ты не приехала, я бы, наверное, просто с ума сошел. Ее руки снова ложатся на плечи. — Ты удивительный, Брэди Паркер. Я в жизни не встречала таких людей, как ты. Ты одна сплошная загадка. И когда-нибудь, — она медленно обхватывает его за шею, трется носом о его нос, — я ее разгадаю. Он усмехается, обнимая ее еще крепче. — Не слишком ли вы самоуверенны, миледи? В ее ответной улыбке опять проступает лукавая, неотразимая обворожительность. — И знаешь, — продолжает она, — у тебя действительно талант. Большой талант. Мир заслуживает узнать о нем. — Не исключаю такой возможности, — его ладонь поднимается по ее спине к затылку. — Но пока я хочу насладиться тем, что у меня есть. И она плавно опускается к нему на колени, позволяя их губам наконец-то слиться в глубоком, упоительном поцелуе. И когда он прижимает ее к себе, когда вдыхает запах ее кожи и волос — корица, карамель и еще что-то сладковатое, цветочное — когда запускает руки под ее свитер, и она едва слышно стонет, а ее горячий ловкий язычок сплетается с его языком — в этот момент ему кажется, что он способен горы свернуть, не то что стать хорошим королем. Ему кажется, что он уже достиг всего, о чем только мечтал. В ноябрьскую симфонию вплетается прерывистый стук их сердец.