Осень в Чикаго

Довольно скоро они с Микейлой заводят привычку гулять по городу. Днем, вечером, на выходных, после тренировок (он делает несомненные успехи и пару раз даже оказывается максимально близок к тому, чтобы ее одолеть) — как только выдается свободное время, они сразу отправляются в увлекательное путешествие по окрестностям, постепенно заходя все дальше и дальше. Микейла поначалу держится слегка скованно и не слишком уверенно: ей явно сложнее освоиться в незнакомом городе, да еще и таком большом — и Брэди с радостью вызывается быть ее проводником. Он показывает ей места, где они с Бумером когда-то любили бывать, старается поднять настроение разными забавными историями из их детства. Он делает все, что в его силах, чтобы она привыкла, чтобы чувствовала себя немного больше, как дома. Чтобы передать ей хотя бы часть своей любви к этому городу. И его усилия вознаграждаются, когда Микейла с искренним интересом рассматривает их любимый магазин комиксов и кафе, куда их часто водила тетя Нэнси, когда живо его слушает и звонко хохочет над очередной историей, когда все равно сжимает его ладонь так, будто он — единственное, за что она может ухватиться в этом бесконечно бурном потоке городской жизни. Так непривычно и в то же время так невероятно естественно — держать ее тонкие, нежные пальцы в своих, покупать ей всякие милые мелочи — цветы или шоколад — и видеть, как она не швыряет их обратно, а принимает с улыбкой, и щеки ее чуть розовеют, отчего она становится еще более прелестной. Как бы невзначай приобнимать за талию, подхватывать и кружить-кружить-кружить в вихре опавших листьев, и горячо целоваться с ней в переулках, не обращая внимания на прохожих. И после каждого поцелуя они еще на какое-то время замирают в объятиях друг друга, и он шепчет ей все нежные слова, которые только знает, все, что так давно хотел сказать, все, что переполняет его, распирает, охватывает живительным пламенем, — пока ее губы вновь не прерывают его. Остановиться действительно сложно: ему так хорошо, что он просто не может молчать об этом. Честно говоря, он готов кричать во весь голос о том, как безумно, невозможно счастлив. Иногда они натыкаются на уличных музыкантов, и когда Брэди их слушает, в груди у него щемит как-то по-особому, сворачивается под ребрами и сдавливает от необъяснимой тоски. Он застывает, погруженный в это непривычное ощущение, и лишь прикосновение Микейлы выводит его из ступора. Она смотрит мягко, но в ее глазах Брэди видит все, о чем думает сам, и это абсолютное понимание даже без слов отчего-то сжимает горло, затапливает, захлестывает до дрожи в кончиках пальцев, так жарко, так болезненно нежно. У него ни с кем такого раньше не было, никогда. Конечно, он пробовал встречаться с другими девчонками, но ни одна из них не интересовалась его внутренним миром, не интересовалась, чем он живет и дышит. Ни одной из них он не мог открыться по-настоящему — и не горел особым желанием. Чаще всего это были разовые свидания, после чего все эти девочки резко прекращали с ним всяческое общение. Но с Микейлой все иначе. Ближе, глубже, сильнее. Это что-то волшебное, что-то настолько потрясающее, что назвать это просто любовью язык не поворачивается. И каждый раз, когда он прижимает ее к себе, вдыхая едва ощутимый запах ванили и мандаринов, исходящий от ее волос, он чувствует и осознает это — во всей полноте. Она не оставила его даже тогда, когда он совсем упал духом, когда с головой окунулся в глухое, безнадежное ощущение собственной никчемности. Когда больше не смог сдерживать боль, что копилась внутри годами. Нельзя было опуститься ниже, чем он опустился в ту ночь — а она все равно не ушла. Она могла бы найти кого-то получше, — мужественнее, благороднее, серьезнее — ей бы точно это не составило труда, но она упорно продолжает выбирать его. Это осознание прочно поселяется там, где до этого были только липкий страх, отчаяние и больное, лихорадочное желание прятать истинного себя, защищаясь от мира, что так упорно не хотел его принимать. Раньше ему постоянно приходилось подстраиваться, стараться вести себя так же, как другие, более крутые ребята. Не то чтобы это хоть как-то помогало, но он уже слишком привык к своей маске. Теперь эта маска понемногу исчезает. Теперь Брэди больше не прячется — и с удивлением обнаруживает, что это не так уж и страшно. Он такой, какой есть, без всяких прикрас и принижения — и это уже кое-что, иначе Микейла не стала бы так за него бороться. И пока что этого вполне достаточно. У старшей школы Бродерик они оказываются совершенно случайно. С этим местом у Брэди связано не слишком много теплых воспоминаний, и хотя он не питает к своей старой школе ненависти, все равно предпочел бы лишний раз к ней не приближаться. Но во время очередной прогулки они с Микейлой настолько увлекаются разговором, что не замечают, как перед ними возникает знакомое строение. Удивительно, но внутри не холодеет, не сжимается привычно, не сковывает паническим страхом до невозможности дышать. Бывало, ему хотелось спрятаться под кровать, притвориться больным, сбежать куда-нибудь на край света — лишь бы не переступать вновь порог этого здания, где его не ждало ничего, кроме презрительных взглядов и постоянных унижений. Спасало только то, что рядом был Бумер: когда его рука ободряюще ложилась на плечо, паника утихала, и ее сменяли робкое тепло и уверенность в том, что вместе они справятся с чем угодно. Сейчас рядом Микейла, и согревающая нежность ее ладони наполняет его такой же уверенностью. Получается даже улыбнуться, окидывая школу неспешным взглядом. — Ты в порядке? Брэди встречается с ней глазами — прозрачный янтарь подергивается легкой тревогой. Наверное, он никогда не перестанет удивляться, насколько остро она чувствует даже малейшую смену его настроения. — Лучше не бывает, — говорит он, все еще улыбаясь, и ласково сжимает ее пальцы. только не отпускай меня. Микейла улыбается в ответ — с таким непринужденным очарованием, что сердце привычно замирает, чтобы затем отозваться каскадом быстрых, горячих ударов. Брэди приобнимает ее за плечи и снова обращает свой взгляд к школе; впрочем, сосредоточиться хоть на чем-то, когда она мгновенно льнет к нему, обнимая в ответ за талию, довольно затруднительно. И, конечно, он не может не вспомнить другой осенний вечер, так много значащий для них обоих. Вечер, который благодаря ей стал одним из лучших в его жизни. Если ты король, то где твоя королева? Ее появление в дверях зала в этом роскошном платье. Ее ослепительная улыбка и уверенное «Это честь для меня, мой король». Ее ладонь, так же идеально лежащая в его руке, как и сейчас. Волнующее тепло ее талии под дрожащими пальцами. Он тогда изо всех сил старался не наступать ей на ноги, боялся лишний раз взглянуть в глаза и мог думать только об одном: она здесь, она все-таки согласилась, онатанцуетснимбожемойкаквсенеиспортить. И вот их взгляды вновь встречаются, и вновь он необъяснимым образом чувствует: она сейчас вспоминает о том же — и горло опять перехватывает от этого абсолютного понимания. — Я никогда тебе не говорила, — в ее голосе игривость сплетается с мягкой мечтательностью, — но мне понравилось танцевать с тобой в тот вечер. Даже очень. — Конечно, — отвечает Брэди с теплой усмешкой, — все лучше, чем с зеброй. Микейла закатывает глаза, впрочем, тоже не переставая улыбаться, и он целует ее в нос. — То розовое платье было просто шикарно. — Оно стоило вам с Бумером кучу денег. Я помню. — Мне не было жалко. Она приподнимает бровь. — Серьезно? — Мне ничего для тебя не жалко, Микейла, — говорит он мягко. Заправляет ей за ухо выбившуюся от ветра прядь волос и медленно поглаживает по щеке, отчего кончики пальцев сразу же щекочет сладкая дрожь. На лице ее мелькает тень странного смущения — будто бы она до сих пор не привыкла к таким спонтанным проявлениям нежности. Будто ей не вполне верится даже, что это огромное, всепоглощающее чувство, все его сердце, вся его душа — только к ней, только для нее. А потом она накрывает его руку своей и вновь улыбается — с таким лучистым, таким безмерным, таким всеобъемлющим счастьем; так солнце внезапно выглядывает из-за туч, пронизывая своим светом каждый уголок. И Брэди тянется навстречу этому свету, как только окрепший росток, тонет в медовой глубине ее глаз. Все сокровища из хранилища меркнут, кажутся ничего не стоящими безделушками по сравнению с ней — прекрасной, нежной, сияющей летним теплом посреди глубокой осени. Сейчас он не видит никого и ничего, кроме нее. Не видит — и не хочет видеть. И она смотрит точно так же — словно ничего вокруг не существует, кроме него, словно это в нем сосредоточено все самое прекрасное, что только есть в этом мире. Делает шаг к нему, кладет руки на плечи. — Хочешь опять потанцевать? — спрашивает Брэди тихо. Микейла накрывает его губы своими и этим отвечает на все его вопросы. Он тотчас притягивает ее ближе, гладит плечи, спину, запускает пальцы в волосы, и она обхватывает его за шею, прижимаясь сильнее, пока их губы движутся в собственном неторопливом и нежном танце. И танец этот уже далеко не такой неловкий, как на том школьном балу. С каждой секундой — все более жаркий, страстный, все более наполняющийся той неистовой, самозабвенной, почти восторженной жадностью, которая всегда рождается из желания абсолютной близости… — Эй, Паркер! Все тело разом деревенеет; мурашки осколками скатываются по затылку к шее, вонзаются ледяными иглами в позвоночник. Брэди прерывает поцелуй — только чтобы медленно и тяжело, почти как робот, повернуться туда, откуда доносится этот голос. Голос из его кошмаров. Голос, который преследовал его день за днем даже за сотни миль от его обладателя. Голос, который он буквально каждой своей частичкой надеялся никогда больше не услышать вновь. Голос того, кто безнаказанно издевался над ним и его братом годами. — Привет, Рондо, — говорит Брэди, стараясь, чтобы это прозвучало как можно холоднее, равнодушнее. — Не ожидал встретить тебя здесь. Его мучитель мало изменился. Все такой же плотный, коренастый, и интеллекта на лице особо не прибавилось. Сейчас он смотрит так, как смотрел всегда при их встречах в школе: взглядом хищника, почуявшего легкую добычу. Пальцы Микейлы проскальзывают в его ладонь, сжимают крепче — и Брэди так же крепко стискивает их в ответ. Ее тепло словно перетекает в него, расползается внутри, прогоняя дрожь. — Решил вспомнить былое, — Рондо бросает небрежный взгляд на школьное здание. — Знаешь, я до сих пор скучаю по тем временам. Когда ты и твой лузер-братец всегда были рядом, чтобы развлечься… кстати, где он? Брэди вспоминает их с Бумером последний разговор по Скайпу. Тот во всех подробностях описал очередное приключение, в которое ухитрился влипнуть. Оказалось, он обнаружил какую-то совершенно новую пещеру и, естественно, решил ее исследовать. Но в итоге познакомился с еще одними милыми обитателями острова, давно эту пещеру облюбовавшими — и под «познакомился», конечно же, имелось в виду «бежал от них со всех ног». Зато он успел найти что-то вроде небольшого клада. Радовался просто как ребенок — в тот момент Брэди до безумия захотелось очутиться рядом с ним… Но Рондо обо всем этом знать, разумеется, незачем. — Где твой брат, Паркер? — повторяет тот. — Разве вы не таскались повсюду вместе, как приклеенные? Близ-не-цы, — тянет с издевкой. — Да вы такие же близнецы, как я китайский император. Брэди подавляет странное желание усмехнуться. Старый добрый Рондо. Он и тогда каждый раз начинал именно с издевательств над их внешностью. — О, он в месте под названием Не-Твое-Собачье-Дело, — сообщает он непринужденно. Рондо мерзко ухмыляется. — Смотри-ка, как мы заговорили. Что-то ты не был таким дерзким, когда я избивал его у тебя на глазах. Брэди сглатывает, упорно игнорируя разом набухший в груди ледяной ком. Да, Рондо по какой-то причине чаще всего выбирал первым именно Бумера. Может, потому что тот казался наиболее слабым, а может, он понимал, что таким образом заденет его, Брэди, гораздо больше, чем прямым избиением. Когда Рондо приступал к делу, он просто сжимался где-то рядом в углу: не мог нормально смотреть, но и убежать, бросив брата, тоже не мог. Больше всего в такие моменты он хотел просто исчезнуть. Крики Бумера потом звенели у него в ушах весь остаток дня. Даже несмотря на то, что тот быстро приходил в себя и привычно лучился оптимизмом, уверяя, что он в порядке. — Готов поспорить, он такое ничтожество, что даже ты от него отказался. Гнев резко полыхает где-то под ребрами, обжигает горло. Свободная рука машинально сжимается в кулак: нельзя отвечать, нельзя показывать слабость, он этого и ждет. И Брэди молчит, не двигаясь, не опуская глаз, не давая ни единой возможности понять, что гнусные слова хоть как-то его затронули. — Я смотрю, ты обзавелся подружкой, — продолжает Рондо тем временем и кидает на Микейлу такой взгляд, что рука Брэди опять сама собой приходит в движение, вырываясь из ее руки и заслоняя ее. Он знает, что ей защита совсем не требуется, но с собой ничего сделать не в состоянии. — Уже считаешь дни до того, как она тебя бросит? — снова ухмылка, еще более мерзкая, чем раньше. — Серьезно, Паркер, взгляни правде в глаза. Ни одна девушка не выдержит рядом с тобой больше недели. Этот удар Брэди на удивление тоже сносит довольно стойко. Было время, когда эти слова звучали в его кошмарах, разносились в голове мучительным эхо, точили и разъедали изнутри, как могильные черви. Было время, когда он жил под их постоянным гнетом, не веря, что может быть иначе. Что он действительно достоин настоящей любви, а не насмешек. Но это время давно прошло. — А ты у нас теперь эксперт по отношениям? — откликается он; голос сочится неприкрытым сарказмом. — Поздравляю. Надеюсь, ты и панталоны твоей мачехи счастливы вместе. Рондо зеленеет от злости, а Микейла давит смешок. Удовлетворение разливается в венах теплой золотистой рекой: сейчас оно сродни тому, которое Брэди испытал, когда увидел его висящим на шкафчике. — Думаешь, ты крутой? — цедит Рондо, сжав кулаки. — Думаешь, твоя чертова корона и куча денег хоть что-нибудь значат? Он надвигается, как скала, как неотвратимое стихийное бедствие. Сбежать. Спрятаться. Как раньше. Так просто, так заманчиво… — Ты всего лишь ничтожный сопляк. Такой же, как и твой братец. С этими словами Рондо делает выпад, видимо, собираясь привычно схватить его за капюшон, но не успевает: его рука повисает в воздухе в яростной, жесткой хватке Микейлы. — Тронешь его еще раз — и будешь собирать свои кости по кусочкам, — чеканит она сквозь зубы. — Микейла, не надо, — говорит Брэди: достаточно мягко, чтобы дать ей понять, что он благодарен за защиту — и достаточно твердо, чтобы убедить ее в серьезности своих намерений. — Я сам разберусь. В конце концов, они действительно не на Кинкоу, где охранять его — ее прямая обязанность. То, что происходит сейчас — его и только его дело, и он не должен заставлять ее сражаться вместо него. Микейла с явной неохотой выпускает руку Рондо и отступает на шаг, а Брэди, наоборот, подходит к нему ближе. — Я не боюсь тебя, — произносит он, глядя прямо в злобные, заплывшие глаза того, кто день за днем превращал их с Бумером школьную жизнь в настоящую пытку. — И я больше не собираюсь от тебя убегать. Никакой наигранной бравады. Никаких гримас и глупых шуток. Никаких попыток изображать из себя легкомысленного дурачка. Больше ему это не нужно. Он говорит сейчас чистую правду и ощущает ее, как никогда раньше, ощущает, как она играет свою спокойную, уверенную мелодию на струнах его сердца и души. — Я не хочу драться с тобой, Рондо. Друзьями нам не стать, — Брэди подавляет горькую усмешку, — но и врагом я тебя не считаю. Будет лучше, если мы сейчас просто разойдемся. и никогда больше не увидимся. — Разойдемся? — повторяет Рондо, как-то странно прищуриваясь. А затем вдруг бьет его так стремительно, что Брэди не успевает защититься: боль вспышкой пронзает челюсть. Он слышит вскрик Микейлы, но Рондо не дает ему возможности среагировать — бьет снова и снова, настойчиво и беспощадно, пока Брэди не оказывается лежащим на земле. Он пробует приподняться: в ушах звенит, перед глазами все плывет, челюсть до сих пор пульсирует болью, а из носа, кажется, идет кровь. Брэди моргает пару раз, чтобы вернуть зрению четкость. — Ты можешь быть хоть королем всей вселенной, — Рондо нависает над ним, хватая за куртку, — но на самом деле ты все тот же жалкий неудачник Леди Паркер. И всегда им останешься. Словно они опять посреди школьного коридора. Словно вокруг никого, кто мог бы помочь. Защитить. Как в его кошмарах. Словно перед ним его неизбежная судьба: быть избитым, раздавленным, втоптанным в грязь. Внутри просыпаются давно задремавшие демоны — темные тени, дышащие холодом и презрением. Их голоса окружают, опутывают невидимыми цепями, нашептывают смирись, не сопротивляйся, больше ты все равно ни на что не годишься. Никогда не годился. Ты не сможешь. Ты слишком слаб. Цепи стягиваются все сильнее, душат, тянут на дно. — Брэди! — вновь слышит он голос Микейлы. И вдруг совершенно отчетливо видит перед собой ее лицо. Ее глаза. Ее улыбку. То мягкое сияние, которое всегда от нее исходит, когда они наедине. Он видит, как она склоняется к нему, — так близко, что дыхание перехватывает — чувствует ее прикосновения к щеке, к губам. Ее теплую ладонь прямо над сердцем. Ты все сможешь, если только захочешь. Если поверишь в себя. Перед глазами мелькает бесконечное множество мгновений — дни и ночи, проведенные вместе. Музыкальные вечера, совместные просмотры глупых фильмов, тренировки. Ее смех, когда он подхватывает ее и кружит в воздухе, прижимая затем к себе так крепко, как только возможно. Ее губы на губах — медленные, ласковые, настойчивые, жадные. Ее протяжные стоны, ее пальцы, вцепляющиеся в плечи, пока их тела сплетаются снова и снова, будто бы врастая друг в друга, сплавляясь так, чтобы никому больше не оставить шансов их разделить. А если ты сам не веришь… Я верю. Я смогу. Я справлюсь. Холод сменяется жаром. В венах теперь — раскаленная сталь решимости. Я больше не буду мальчиком для битья. Рондо заносит над ним кулак, но Брэди, изловчившись, со всей дури бьет его ногами в живот, заставляя отпрянуть и взвыть от боли. Тут же поднимается и, не дав опомниться, снова бросается в атаку. Уворачивается от удара, блокирует следующий, наносит свои — обрубает цепи одну за другой. Он танцует с демонами последний танец, ни на мгновение не позволяя им вести. Удар. Еще удар. Увеличить натиск. Все упорнее, все безжалостнее — и вот Брэди обнаруживает уже себя занесшим кулак над распластавшимся на земле Рондо. Тот пытается отползти, но ничего не выходит, и тогда он просто заслоняется рукой, зажмурившись: такой паники у него на лице Брэди не видел еще никогда. И именно это выражение заставляет его раж схлынуть. Будто бы пелена с глаз падает: разве этого ты хотел? Нет, думает Брэди, нет, совсем не этого. И убирает кулак, выпрямляясь. Рондо, не дождавшись финального удара, открывает глаза — только чтобы уставиться на него с совершенно искренним изумлением. — Как я и сказал когда-то, — произносит Брэди негромко, — я король, а не задира. После чего протягивает поверженному противнику руку. Рондо какое-то время таращится на нее, словно на ядовитую змею, но затем все-таки хватается за нее, чтобы подняться. — Думаю, тебе пора идти, Рондо, — говорит Брэди, и тот даже не думает спорить: сразу же разворачивается и бросается бежать, ни разу не оглянувшись. Он вновь поворачивается к Микейле — и ее взгляд пробирает до мурашек, до дрожи в коленях. Восхищение, уважение, гордость, страх потерять и облегчение, что этого не случилось — целый океан эмоций, который смывает с головой и закручивает в бешеном водовороте. И Брэди идет к ней, забыв о боли, о Рондо и о городском шуме вокруг, и она тоже бросается навстречу, и остальной мир окончательно перестает существовать, когда они прижимаются друг к другу в таком неистовом объятии, словно сами хотят срастись, соединиться навеки в безграничную и неделимую вселенную. — У тебя кровь, — ее голос подрагивает от тревоги, пальцы бережно, едва ощутимо касаются его носа, затем щеки. — Все в порядке, — выдыхает он, утыкаясь в ее лоб своим. Обнимает ее крепко и закрывает глаза, теряясь в ее дыхании, в ее мягких прикосновениях к лицу, к шее, к затылку. Ее ладони прохладные, но неизменно нежные — идеальный лед для его ушибов. — Знаешь, — говорит она вдруг, нарушая эту идиллию, — я правда жалею, что не переломала ему тогда все конечности. Брэди усмехается. — Вот поэтому я тебе и не рассказывал. И Мейсону тоже. — Я готова была его на куски разорвать, когда он тебя ударил, — Микейла вновь осторожно дотрагивается до его ушибленного носа. — Я не понимаю, Брэди. Он издевался над тобой годами, а ты все равно тогда снял его со шкафчика. Все равно протянул ему руку сегодня. Почему? Он пожимает плечами. — Не знаю. Просто… подумал, что так будет правильно. Это не изменило бы того, что он делал с нами. И я не хочу держать на него зла. Микейла смотрит на него странным, пронзительным взглядом — ему даже становится чуть неуютно. Он сказал что-то не то? — Ох, Брэди… — говорит она тихо, и глаза ее вновь вспыхивают этим глубинным, неземным светом, словно два янтарных солнца. Она притягивает его к себе, чтобы крепко, горячо прильнуть к его губам своими. — Что? — удивляется он (хотя точно не жалуется). — Вот поэтому, — так же тихо продолжает Микейла, — я и преодолела все это расстояние от Кинкоу до Чикаго, несмотря на шторм. Поэтому оставила дом и свою прежнюю жизнь, чтобы быть с тобой. Поэтому, — ее голос опять слегка дрожит, — я люблю тебя, Брэди Паркер, каждым уголком, каждым атомом своего сердца. Брэди моргает, как всегда, совершенно обезоруженный искренностью ее внезапного признания. — Потому что я не стал добивать Рондо? — уточняет он, хотя какая-то часть его безусловно осознает всю глупость этого вопроса. Микейла смеется — заливистым, мелодичным, хрустальным смехом — и снова его целует, а затем тянет за собой, и Брэди позволяет ей увлечь себя прочь от места, теперь окончательно ставшего его прошлым. Увлечь в будущее. Он уже ясно видит это будущее, видит целую жизнь впереди. Возможно, он останется здесь и наконец-то продемонстрирует всему миру свой музыкальный талант. Возможно, он все-таки вернется на Кинкоу и примет наследие, что принадлежит ему по праву рождения. Одно он знает точно: эту жизнь он собирается пройти рука об руку с ней.