Мертвая невеста

Резкий звон стали о сталь заполнял жаркую комнату. Несмотря на расположение и обилие окон, столовая была достаточно душной. Во всю горел камин, а пускать свежий воздух Савин запретил напрочь. Запахи пота и воска переплетались в удушливый букет, но со временем становились привычными, растворялись в восприятии. Этим вечером Савина никуда не позвали, что недолго печалило Алексея Алексеевича, ведь он сам способен устроить себе развлечение. Все стулья и холст с недописанным изображением графини отнесли в смежные комнаты, кадки с растениями и громоздкие кресла отодвинули к стенам, чтобы прислуга не надорвала спину, перенося их с места на место. Хозяин посчитал, что таким образом проявил отеческую заботу перед своими крепостными. Те в свою очередь, привыкшие к барской придури, молча исполнили приказ Савина. Барон был ловким бойцом, прекрасно владевшим шпагой. Давно позабытая дружба с Михаилом Павловичем имела свои плоды. Многие часы проводили они в лихих схватах, часто пьяные, часто не спавшие. И теперь, не лишенный некого бахвальства, Савин предложил Борису вспомнить военное ремесло. Майский, с детства приученный отцом к дисциплине, уроки владения шпагой не пропускал, хоть и заметно отставал в технике. Григорий верил, что сын наверстает все сполна в военном училище, однако отпрыск выбрал совсем другую стезю. Борис хотел сбавить пар, Савин скучал, а потому все решилось очень быстро: богатая столовая превратилась в тренировочный плац. Уже в первые минуты Борис понял, что сражение с Савиным ему не по зубам. Все, на что он мог полагаться, — это удача или промах, которым он бы грамотно воспользовался. Был и третий путь: вымотать Савина долгим и вялотекущим оборонительным боем. Но и это не представлялось возможным: барона действительно подводил возраст, но Бориса подводило недавнее ранение. Защита Алексея Алексеевича была безупречной, а атака стремительной. А потому Майский только изредка умудрялся вытянуть конец шпаги в позицию нападения. Остальное же время приходилось защищаться. Это выматывало, ведь требовало безукоризненной реакции и внимания, которое рассеивалось по капле с каждой секундой. Савин же, казалось, распалялся еще сильнее, ощущая собственное преимущество. — Опять открываешь линию! — раззадорено рявкнул Алексей Алексеевич. Тупой наконечник шпаги практически коснулся правого бока Бориса. — Где твоя кварта? Держи гарду у груди! Подобные замечания злили Майского, но он старался подавить ярость, понимая, что теряет концентрацию. Он рассчитывал на бой на равных, а не учительское помыкание. Дыхание сбилось, пробитое легкое отзывалось тупой болью. Любой врач приказал бы ему тут же прекратить, но Борису было плевать на здоровье, если дело касалось чести. — Ты хлопаешь шпагой у меня перед носом! Ну же! Соберись! Рубашка неприятно липла к телу, пот щипал глаза и струями стекал по вискам, отросшие кудри промокли, щекотали лицо. Борис выжидал и верил: Савина погубит собственное тщеславие. Его ироничные замечания скрывали за собой накопившуюся усталость. Майский перенес ранение, отставал в мастерстве, но на его стороне была молодость. Приглядевшись к сопернику, Борис заметил и покрасневший лоб, и пропитанные потом седые волосы. Мягкие вихры Савина стали практически прозрачными от влаги. Сталь скрежетала о сталь — клинок Майского отвел шпагу противника в сторону. Не успел Савин опомниться, как Борис, почувствовав его клинок на своем, сделал шаг вперед, мощным движением развернул кисть ладонью вниз и послал свой наконечник в его обнажившийся бок. В голове у барина уже успела прозвучать первая нота победного марша, но Савин поспешил прервать его. Ловко вывернув запястье, барон устремил клинок прямо в нижнюю линию. Борис молча принял поражение и выронил шпагу. — Ты совсем не плох, мой мальчик, — довольно заметил Алексей Алексеевич, но едко добавил: — для подстреленного воробушка. Борис опустился на пол, вытянул левую ногу, а правую подогнул, оперев на нее корпус. И пусть этикет запрещал подобную вольность, стоять он уже не мог. Сердце бешено билось в груди, картинка перед глазами смазалась, пробитое легкое горело. — Атака провисает, не умеешь ровно встать в терцию и кварту. А без них в настоящем бою ты продержишься не дольше минуты. — не успокаивался барон. — Ну хоть теперь мы можем отворить окно? — вымученно спросил Борис, пропустив все замечания оппонента. — Ни в коем случае! Особенно сейчас. Холод — главный враг разгоряченных тел. Отдыхай и не смей выходить к лестнице, там сквозняк. — миролюбиво и даже как-то по-отечески ответил Савин. — Прикажу принести тебе чаю покрепче. Ликующий Савин закинул тренировочную шпагу в подставку, подхватил свой сюртук и направился к дверям то и дело подскакивая, становясь в позицию, отражая невидимой шпагой атаки невидимого врага. Борис замер. Его не особо тревожило поражение: вступая в бой он ясно представлял свои перспективы. Тем не менее, тренировка с опытным фехтовальщиком пошла бы на пользу любому. Барину нравилось, что бой освобождает голову от мыслей, успокаивает сердце. Будто весь жар, что томится внутри, вытекает наружу во время схватки, на время остужая, даря покой. И вот сейчас он сидел в блаженной неге, наслаждаясь пустотой своих мыслей, их спокойным переплетением в голове. Дыхание медленно приобретало привычный темп. Дверь тихо скрипнула, из-за нее выглянула любопытствующая светлая макушка. И, если бы Борис не заметил этого незначительного жеста, Родион предпочел бы скрыться обратно. — Родя? Проходи. Внутри него что-то сжалось, ведь он даже не мог объяснить, почему оказался в столовой. Любопытство? Случайность? Роде хотелось, чтобы причина была в непредсказуемом стечении обстоятельств, но соврал бы. Его привлекли странные звуки то ли прыжков, то ли ударов об пол. Молчание затягивалось, вся легкость испарилась из тела Бориса по мановению руки. Чувство вины преследовало его после поездки в лавру, о чем он непрестанно писал в письмах Родиону. Но барин не питал прозрачных надежд: вряд ли Родион прочел хотя бы одно из них до конца. Не отнимая головы от колена, отведя взгляд, Борис произнес: — Я хотел бы извиниться перед тобой за тот визит в лавру. Это место не достойно тебя, я совершил ошибку, напугал тебя и, кажется, оттолкнул еще больше. Глупо с моей стороны строить такие предположения, но, все же, прошу, ответь. Смог ли я хоть на толику переменить твое убеждение, приблизить тебя к сомнению? — Сомнение порождает неверие, а потому оно — великий грех. — задумчиво ответил Родя, не желая признаваться в том, что слова Бориса отозвались в нем. В глубине души он понимал всю хрупкость своего положения в договоре с Карлом Евгеньевичем, но гордость просто не позволяла ему отступать. — Не злоупотребляй верой. — тихо отозвался Майский. — Таким, как мы, это не к лицу. — Каким таким? — ответил Родя с недовольством. — Что же, любовь — это грех? Раздражение, усыпленное любопытством, пробудилось в нем вновь. В словах Бориса он услышал упрек запретности их любви. Будто невидимым бременем Майский проносил их инаковость сквозь время. Не роптал, но никогда не забывал. — И все-таки любовь! — не без радости воскликнул Борис, поднял глаза на Совенка. В них отражались свечи, а на щеках пылал румянец, грудь тяжело вздымалась, влажные кудри стали еще более очерченными. И столько внутреннего движения, самой жизни было в барине в тот момент, что Родя замер в секундном оцепенении. Кипящая злость превратилась в нечто иное, что тут же поднялось волной в груди, крадя дыхание. Истинное счастье — дарить его другому. И, не будь у Родиона гордости, он повторил бы слова любви не раз. Заметив замешательство Совенка, Майский решил действовать, пока тот не успел подобрать язвительный ответ. Подхватив тупоконечную шпагу, оставленную на полу, он подбросил ее Роде. Остатки замешательства исчезли с лица Совенка, тот ловко поймал оружие. — Приходилось фехтовать раньше, Родион Михайлович? — по-доброму усмехнулся Майский. Искры искушения засеребрились в легких. — Мы с вами — ученики одной мастерской, Борис Григорьевич. Ваш покойный батюшка успел и меня кое-чему обучить. — Родя беспрекословно принял игру, позволяя азарту занять мысли и чувства. — Бросаете вызов? — Охотно это сделаю. Только нам необходим предмет спора. Без него нет положенной пылкости и задора. — И что же вы предлагаете, достопочтенный господин Майский? — ехидно ответил Родя ему в тон. — Все просто. Побеждаю я — плачу за альманах, побеждаете вы — отстаю от достопочтенного Родиона Михайловича, бросаю все уговоры и вверяю ему полную ответственность за альманах. Произнося это, Борис вводил совенка в искушение и делал это совершенно безбоязненно. Он знал, что Родя согласится. Тот помедлил немного: оценил своего противника. Борис уже побывал в схватке, дышал хрипло и часто. Внутри проснулась жалость, сжимая сердце когтистой лапой — Борису больно, он это знал. Но холодный расчет взял верх. — Я согласен. Борис тяжело поднялся на ноги, выдавая усталость. Скрывать ее было бессмысленно, тем более он совсем не был дураком: выстоять против здорового и ловкого Роди он сможет только чудом. Подойдя к подставке, он взвесил в руке несколько шпаг, взмахнул напоследок самой приличной из них и направился к центру круглого зала. Паркет под его ногами покрывали виноградные лозы, они словно оплетали своим рисунком место схватки. Родион встал напротив. Решив создать себе хотя бы мнимое преимущество, Борис пошел в атаку первым. Короткими колющими ударами он пытался нащупать стиль Роди. Ведь, несмотря на общего учителя, Майский чувствовал в противнике скрытый потенциал, который нельзя было недооценивать. Он ожидал ловких уходов, но Родя отвечал ему размашистыми тяжелыми блоками, начал отходить назад. Техника его была стремительной и даже жестокой, обычно так парировали не те, кто кичился искусством фехтования, а те, кто боролся за свою жизнь. Совенок отвечал так, будто бой был вовсе не тренировочным. Борис, скользнул вперед, его шпага взвизгнула в воздухе. Он хотел сделать быстрый укол, стараясь направить клинок в лицо. Родя не стал парировать, он рыкнул и отпрянул, затем бросился вперед в резком и сильном выпаде, рубя тяжелой шпагой по диагонали. Борис отбил его удар — звонкий, чистый лязг стали о сталь, рука барина вздрогнула от силы. Техника Роди совсем не сочеталась с его образом. «Грубо!» — подумал Майский, сделав шаг назад. Он кружился вокруг Родиона, его клинок дрожал, поблескивая, как скорпионье жало. Он ждал. Силы покидали еще стремительнее, чем в первую схватку, ноги начинали дрожать от усталости и напряжения. Лихорадочно размышляя, он пытался найти изъян в Родионовой позиции, но не находил. И вдруг в его голове вспышкой кометы пролетела мысль: «Один наставник. У нас с ним один наставник!». А это значило лишь одно: нужно сделать то, чему ни его, ни Родю никогда бы не научил Григорий Майский. Играть по-грязному. Борис медленно, аккуратными ловкими уколами расчищал себе путь к сближению. Так Родион не сможет с такой силой отбивать его длинные атаки. Несомненно, Майский и сам терял при этом некоторое преимущество, тем не менее, только так он видел свою победу. В глазах Роди отразилось сначала недоумение, а затем ярость. Он раскусил намерения Бориса. В попытках удержать преимущество, Совенок поднял свою шпагу для рубящего удара, который совсем не шуточно должен был расколоть барину череп. Однако Борис принял бой, выставив левую руку, схватив Родиона за ворот в тот момент, как его клинок отвел шпагу Совенка. Клинок Роди со звоном встретился с его гардой, отскочив в сторону. Не сумев предсказать такого выпада, Совенок налетел грудью на грудь Бориса, с глухим ударом выпустив воздух из легких. На мгновение на лице Майского мелькнула гримаса боли от столкновения. Оба клинка оказались зажаты между их телами: шпага Родиона уперлась в бедро Бориса, а оружие барина прижалась к ребру Совенка, не пробив одежды. Они замерли, впившись в друг друга взглядом. Внутренний огонь, распаленный схваткой, застилал все мысли, оставляя оголенные чувства. По спинам тек пот, они тяжело вдыхали общий воздух. В ушах звенело, Борису казалось, что он теряет сознание. Родион смотрел снизу вверх, будто уязвленно, но полный гордости и непокорства. В нем будто пробудилось что-то древнее, совершенно хищное. Бурлящая смесь возбуждения и азарта красным маревом покрывала здравый смысл. Борис был так красив, так распален и так опасно близок. Борис же, сбито вдыхая, решил, что не простит себе упущенного момента. Не выпуская Родиона из захвата, он жадно устремился к его губам. Яростно сжав в руке его рубаху, он проник языком между губ Совенка. Тот ответил ему не менее жестко, прикусывая нижнюю губу чуть ли не до крови. Внутри резким болезненным залпом проснулась страсть и вожделение. Вся пережитая Родионом боль полилась через края. Он со звоном уронил шпагу, до боли сжал в руках лицо Майского. Тот же почти ничего не чувствовал, кроме огня, обжигающего нутро. Ему было мало, постоянно мало. В голове Родиона мелькали все те разы, когда Майский предавал его чувства, выбирал другую. Он был вечным рыцарем в поисках несчастных и обездоленных. И, почему-то, среди них никогда не было Родиона. А он кричал громче всех и не был услышан. Все обрывки, растерзанные клочья, которые лежали за решеткой его ребер, теперь сплавлялись горячим металлом напора Майского. Горечь сжимала горло, стягивала пальцы в кулак и уже готова была вылиться в очищающий поток слез, но Совенок сдержал его. Раскаленные чувства вылились, но теперь стали более подвластными хозяину. И без того сбитое дыхание дало у себе знать, с мычанием Майский отступил, молниеносно обвив руки вокруг поясницы Совенка. Чтобы тот даже не думал отстраниться больше, чем Борис того хотел. Родя опустил голову, собираясь с мыслями. Щеки его пылали от желания и восторга. Внутренний голос не позволил ему долго быть в смущении и он, наконец, поднял глаза. Небесная голубизна практически исчезла, перекрытая чернеющими зрачками. Его лицо хранило отпечаток недавнего наслаждения, однако теперь отражало вызов и плохо скрываемое удовлетворение. Борис же ответил ему абсолютно глупым влюбленным взором, совершенно не отдавая себе в этом отчета. — Я подумал, ты меня сегодня прикончишь. — с неуместной мечтательностью произнес Борис так, будто это было его самым главным желанием. — Это лишь минутная слабость. — иронично ответил Родя. Реальность медленно возвращалась к ним. Совенок отступил. Он ловко вывернулся из захвата Бориса, уже не зло, скорее из вредности, отошел подальше, стремясь сдержать желание. Майский тут же почувствовал охлаждающую пустоту. Эмоции схлынули, словно потоки воды заструились по телу. — И все же я победил! — победно вскрикнул барин, замечая смущение Совенка. Тот было направился к двери, чтобы поскорее сбежать, но развернулся. — Это была ничья. — парировал он, набрасывая маску спокойствия. Теперь Родя напоминал зайца, стремительно покидающего место событий. Не желая слушать возражения, он выскользнул прочь, пылая щеками. Как только за ним закрылась дверь, Борис опустился на пол, слишком тяжело ему дался этот бой. Но то, как горели глаза Родиона, как испарилась вся спесь и язвительность в его речах, заставляло забыть всю усталость и саднящую боль в груди. И все-таки он победил.

***

Бледно-розовый рассвет мягкими полосами скользнул в комнату Родиона. Скоро солнце поднимется выше, скроется за тяжелыми серыми тучами и от приятной дымки не останется и следа. Иногда ему казалось, что тучи пригвоздили к небу в этом проклятом городе, но, тот факт, что иногда они опускались еще ниже, опровергал эту его детскую теорию. Сегодня он опять провел полночи в желтой гостиной, задумчиво вглядываясь в сполохи каминного огня. Они напоминали ему нестройный бойкий танец какой-то оголтелой крестьянки, румяной и бодрой. Серые угольки, почти уже ставшие золой, скрипуче тлели. Но в этот раз что-то поменялось, и Совенок никак не мог определить что. Все та же комната. Те же пыльные шторы и деревянные панели, фарфоровая медведица с выводком медвежат на каминной полке. И молоко стояло: теплое, парное. Однако не было прежнего спокойствия, тишины в голове. Он неистово заламывал пальцы и закусывал губы, прокручивая мысли в голове как жернова. Воспоминания о поцелуе были противоречивы, будто внутри него сидела два человека, в данную минуту находившихся в абсолютном несогласии. Злость и обида на Майского твердили одно: произошедшее — сплошная ложь, издержки барской натуры. Любовь, израненная осколками предательства, восстала внутри, захотела большего. В ее пользу говорили ежедневные послания Бориса, оставляемые за дверью, его извинения и настойчивость. Да и поцелуй сам по себе уже многое значил. Пытаясь разобраться в произошедшем, Родион решил начать с ощущений. Как только он разрешил своему разуму полноценно окунуться в воспоминания, лицо обдало жаром, воздух вышел из легких. Казалось, даже сейчас он ощущал тело Бориса, его дыхание на своих губах, запах его волос и кожи. Так давно и так мало он ощущал его, хотелось заставить время остановиться, сохранить воспоминание, запрятать его подальше и окунаться, забывая обо всем. Да и взгляд Бориса, отнюдь не взгляд человека равнодушного. Он пылал и изнывал вместе с ним, он притянул его к себе, заявил свои права. А поцелуй! Что уж говорить, если даже легкое прикосновение пальцев натягивало нервы словно струны. Поцелуй гремел громом, смывал всю боль ливнем, сила его не слабела со временем, а только росла, теплила ростки сомнения в Роде. Руки сами тянулись к столу, где в ящике стопкой покоились все послания Майского. И нетронуты они были лишь из страха, а не из отвращения. Он боялся дать слабину, надругаться над собственной гордостью. В голове его сидела мысль радикальная, но вполне трезвая: сжечь все письма и впредь поступать так со всеми посланиями Бори. И сколько бы Родя ни корил себя за слабость, сделать он этого не мог. Рассвет вступал в силу, комната красилась оранжевыми полосами, Родион отверг попытки заснуть. Он протер глаза, тряхнул головой, но сердце успокоить не смог. Он натянул халат, прошелестел его полами к двери, ощущая в ногах иголки холода. Он мог поклясться, что за дверью его ждало новое письмо, и в этот раз, несмотря на все уговоры собственного достоинства, он его прочтет. Ведь все, что было до — пустое — нежное, родное, но совершенно сказочное. Борис умел говорить слова любви, но при этом совершать чудовищно несправедливые поступки. Совенок оправдал себя простым любопытством: что же напишет Борис после произошедшего? Такая причина успокаивала, не приводила к тому, что он идет на поводу у барина. Мягко отворив дверь, он воровато огляделся. Проход был совершенно пуст. В глаза ему сразу бросилось одна значительная деталь. На полу, прямо перед порогом Родионовой комнаты лежал не один конверт, а два. Быстро присев на корточки, он схватил их и утащил в недра комнаты. Всю сонливость как рукой сняло. Он в нетерпении прыгнул на кровать, выкладывая два конверта перед собой на подушку. Поумерив пыл, Совенок задумчиво склонил голову к плечу и принялся рассматривать конверты. Один из них был знакомый: белая плотная бумага без подписей, не скрепленная сургучом. Этакая болванка, а не серьезное письмо с маркой. По форме можно было понять авторство. Первое письмо однозначно писал Борис. И, позабыв о некогда снедавшем его любопытстве, Родя отложил этот конверт. Ведь он был, хоть и полон интриги, совершенно ожидаем. Он аккуратно подхватил второе письмо, повертел его в руках. Бумага отдавала желтизной, была шершавой, будто предназначалась для акварельных зарисовок. От нее исходил характерный цветочный запах, но не тот, что Родя любил. Запах был искусственный, стократно увеличенный. Отправитель на конверте отсутствовал, вместо него в углу ютилась витиеватая монограмма. Широким каллиграфичным почерком в противоположном углу значилось его имя. Гадать не пришлось, Родион еще по запаху понял, что письмо ему писала Шульгина. Дрожащими руками от неровно разорвал конверт и принялся читать короткое послание. «Здравствуйте, Родион! (Полагаю, я имею право называть вас так. Во всяком случае, я не обижусь, если при встрече вы обратитесь ко мне «Анна»). Уверена, Вы по меньшей мере удивлены моему посланию. И, если Вы соберете те крупицы уважения ко мне, что, я верю, все еще остались в Вашем сердце, Вы прочтете его до конца. До недавнего времени я совершенно не была знакома ни с Вами, ни с Вашим положением в доме господина Майского. Мое неведение не служит оправданием моему поведению, однако служит плохую службу упомянутому выше господину. Ну что же, я извинюсь перед Вами и за него тоже! Даже не будучи скованными браком или другим родом обязательств, мы не имели право вести себя так постыдно. Мне отвратительно знать, что мы причинили столько боли другому существу! Примите мои извинения с христианским покаянием и всепрощением. Наша связь с г-ном Майским была романтической (глупо скрывать), но не плотской. Спешу также заверить, что понятие о характере ваших с ним отношений я имею весьма небогатое и не стремлюсь к большему. Мое уважение к частной жизни священно. Потому, я не хотела бы иметь неудовольствие быть Вашим врагом. Позвольте мне стать другом! В сложившейся ситуации я обязана сделать первый шаг (а по-справделивости еще множество и множество шагов) к нашему примирению. Примите вместе с г-ном Майским приглашение посетить дачу генерал-губернатора на Каменном острове. Императорская семья планирует провести в своей каменноостровской резиденции остаток зимы, а потому мы с мужем отправляемся туда заранее. Будьте нашим гостем. Вас ждут прекрасные виды, настоящая l'hiver russe! На веки Вам обязанная, Шульгина А.Ф. P.S. Верю в Вашу благоразумность и то, что данное письмо будет сожжено». Перегруженный и витиеватый слог Шульгиной вызывал в Родионе раздражение. Слишком уж громкой была эта особа, даже на бумаге. Первым желанием было просто уничтожить письмо, выполняя волю отправительницы и избавляясь от соблазна принять приглашение. Но Шульгина совершенно неосознанно воззвала к вещи отнюдь не безразличной Роде — природе. Он уж и забыл, когда видел небо, не изрезанное крышами домов, дерево, выросшее по воли ветра и земли, а не человека. Жизненные силы Совенка стремились на волю, пусть и огороженную чьей-то дачей. Он готов был вытерпеть множество неурядиц, неизбежно вытекавших из его согласия поехать. Уже от одной мысли о свежем хрустящем снеге, морозном чистом воздухе и бескрайним куполом неба над головой, он наполнялся предвкушением. Решение было принято. Поднимаясь к завтраку, он заметил общее ободрение в доме: слуги сновали из угла в угол живее, чем обычно. В столовой ему удалось встретить Савина, так редко встававшего по утрам в последнее время — Ах, Родион, голубчик! Доброе утро! Как тебе спалось, о юный друг? — вдохновленно излагал хозяин. — Здравствуйте, Алексей Алексеевич! По правде, спалось отвратительно. — в том ему ответил Родя. — Изволите шутить? Погляжу, плохой сон — не помеха хорошему дню. — деловито заметил он, присаживаясь на край обеденного стола, сминая скатерть. — А, Боренька, и ты здесь! В столовой появился Борис, имевший удивительно свежий вид: щеки были гладко выбриты, взгляд был чист и ясен. — Доброе утро, господа! — не менее радушно произнес он. Савин несдержанно хлопнул в ладоши с плохо скрываемой ажитацией. Он отодвинул стул, призывая молодых людей последовать его примеру и приняться за завтрак. Порхая руками, он галантно сложил салфетку, поместил ее на колени и потянулся за приборами. Послышался звон вилок и ножей о фарфор. Лакей внес утреннюю почту, предназначавшуюся в этот раз и барону, и Майскому. Борис отложил трапезу, с интересом потянувшись к конверту. — Почта до завтрака портит аппетит, Боря. — шутливо заметил Савин. — А ожидание портит нервы, господин барон. — ответил Борис. Алексей Алексеевич развел руки мол «как пожелаешь» и мирно продолжил нарезать омлет. Родион же, пропустив эту безобидную перепалку мимо ушей, внимательно рассматривал конверт в руках Бориса. Знакомая бумага, знакомая монограмма в углу. Шульгина написала и ему. Скользнув взглядом на стопку писем, предназначавшуюся Савину, Родя заметил и там кусочек пахучей шершавой бумаги. Этот факт немного притупил в нем успевший появиться укол ревности. Закончив с завтраком через добрых полчаса, Алексей Алексеевич наконец принялся за письма. За столом текла пустяковая беседа, служанка принесла кофейник. Быстро пробежав глазами тексты посланий, Савин оторвал взволнованное лицо от листов. — Друзья, хочу поделиться с вами двумя важными новостями, ощутимо влияющими на мой досуг. — опять начал он. — Уже в грядущий вторник мой светлейший друг, Михаил Павлович, празднует юбилей. Не скажу, что в последние годы между нами царило понимание, но сегодня я получил приглашение на ранее упомянутое торжество. Я вижу в этом добрый знак, сулящий дальнейшее примирение. — Я несказанно рад за вас, Алексей Алексеевич. — отозвался Родион. — А вторая новость? — нетерпеливо произнес Борис, его мало волновал Великий князь. — Где ваши манеры, господин Майский? — шутливо возмутился Савин, но продолжил более торжественно: — Вторая новость состоит в том, что я приглашен на дачу к Шульгиным. И, поверьте, это вовсе не будничное приглашение от моей дражайшей Аннет. Замечу, что дача эта находится на Каменном острове, и попасть туда может отнюдь не каждый. В скорости туда прибывает царская чета. Большая честь оказана не только мне лично, но и всему роду Савиных. Множество лет на благо отечеству посвятил я, чтобы снискать такое уважение. Гордость и даже некоторое бахвальство Савина вызвали улыбку на лице Родиона. Забавно было знать о том, что такая «невероятная честь» была оказана не только древнейшему роду Савиных, но и бывшему крепостному. Борис заметил хитрый прищур Родиных глаз и не сдержался, ухмыльнулся словам барона. Свое приглашение Майский прочел еще до завтрака. Пересекаясь взглядами с Совенком, он чувствовал, как ледники в сердце последнего тают, как медленно крепость в сердце поддается его приступам. Ведь Родя не был враждебен, отчужден или грустен. Он был доволен тем, что встретил в глазах Бори понимание. — Господа! Неужели вы не разделяете мою радость? Вы насмехаетесь? — недовольно напомнил о себе барон, разрывая незримую связь между Майским и Родионом. — Ну что вы, Алексей Алексеевич! Как можно! — уверил Борис, сдерживая смех. — только вот и мы с Родионом тоже снискали такое уважение. Последнюю фразу он произнес с такой напускной важностью, что превзошёл самого Савина. Барон поджал губы, сбросил салфетку на тарелку и потянулся за чашкой кофе. — Это так великодушно со стороны Аннет. — только и смог выдавить он уязвленно.