Мертвая невеста

Томительное ожидание набирало обороты. Родион тяжело переносил его, не имея возможности отследить время. Часы, на удивление, в кабачке имелись, но их грустные стрелки уже давно повисли внизу циферблата и не собирались никуда двигаться. Чей-то шутливый или пьяный кулак пробил стекло механизма, и тем самым заставил его навеки замереть. Достать часы на цепочке означало выдать в себе особу небедную или излишне удачливую в воровском ремесле. Привлекать внимания не хотелось, а потому Родион молча отсчитывал у себя в голове секунды и проклинал Бориса. Гнев волнами заполнял его тело, порождаемый невыносимым окружением. Тяжелый засаленный поварской кожух пропах капустой и потом, а потому Родя вдыхал воздух лишь ртом. Открытая дверь поблизости впускала мороз и горло начинало саднить. Выкрики пестрых и облезлых завсегдатаев вылились в зудящую головную боль. Неудобство и ожидание вынудило Совенка отбросить все сомнения и упрямо цепляться за мысль, что никого они не дождутся, кроме какого-нибудь очередного пьяницы. — Это невозможно больше терпеть! — прошипел почти не шевеля губами в сторону Бориса. Обозленный, Совенок начал было вставать с протертой лавки, но Борис тут же крепко схватил его за предплечье и резким движением заставил опуститься обратно. Родя только подивился силе, заключенной в тонких руках, никогда не знавших работы. Ни мускула не дрогнуло на точеном профиле Бориса. Родя задохнулся от возмущений, уже совсем открыто готовый высказать свой праведный гнев, но тут же обмяк, заметив человека на пороге. Стараясь не привлекать лишнего внимания, он развернулся и принял прежнее положение. Карл Евгеньевич, отряхнув свое хлипкое пальто от снега, прошел вглубь зала неожиданно вальяжной походкой. Вся его поза была отличной от той, что привык видеть Родя: исчезла сутулость, крючковатость пальцев и резкость в каждом шаге. Словно прогнивший пыльный пол придавал его шагу пружинистость и легкость. Конечно, неизменная худоба осталась, да и лицо его было трудно спутать, но в остальном Карл Евгеньевич мало отражал ту зажатость, что была присуща ему в более благородном обществе. Мужчина прошел в глубь кабака, подсел за шумный стол и подозвал дородную девку. Та, улыбаясь подгнивающими зубами, вертела в руках кончик светлой косы и слушала со всем возможным вниманием. По всей видимости, получив указания, она удалилась, задевая сальными складками юбки края столов. Вскоре перед Карлом Евгеньевичем появилась чарка с пахучим хмельным напитком, и, пригубив самую малость, он деловито наклонился к своим собеседникам. Компания, к которой он не преминул присоединиться, не особо отличалась от остальных. Пятеро неряшливо одетых работяг с грохотом стукали кружками о столешницу и периодически взрывались животным хохотом. Карл Евгеньевич говорил тихо, но всякий раз, когда начинал, остальные, словно из страха или уважения, замолкали. Родион наблюдал за этой картиной, не растеряв и капли отрицания, что в нем роилось. Все же Карл Евгеньевич имеет свободу воли, а потому вполне способен общаться с кем бы то ни было. Ведь ничего предосудительного он не делал: разве плохо то, что он собрался за кружкой браги с приятелями вечером? К тому же, судя по состоянию его одежды, мужчине с финансами не везло. Бедность — не порок. И Карла Евгеньевича глупо было бы обвинять в наличии подобной компании. Перенеси этих людей в блистательную гостиную, отмой и приодень — не отличишь от благородных господ. Злость на Бориса сменилась подобными оправданиями поведения Карла Евгеньевича, но раздражение вспыхнуло вновь, когда тот снова незаметно сжал Родину руку под столом, заставляя обратить внимание на компанию их знакомца. Собравшиеся заметно оживились, стали громче и веселее. Только вот запал этот был словно искусственный, напускной. Казалось, что призван он был, чтобы отвлечь внимание от чего-то другого. И вскоре Родя понял, от чего: по столу передавали деньги. Еле заметно, то и дело между мозолистых серых пальцев мелькали протертые монеты. Каждый из собравшихся добавлял к капиталу по несколько серебряников и передавал следующему за ним. Так деньги медленно стекали в карман Карла Евгеньевича, который вовсе не подавал виду и внимательно слушал горластого молодца напротив. — А я ему-то и говорю: хозяин, не поедет твоя телега! — злостно вещал раскрасневшийся мужичок. — А они-то как давай на меня кричати! «Простофиля ты, Олежа, коли не можешь такую простую работенку исполнить, совсем уж бестолковый балван». Почал божиться, чертяка окаянный, что продаст, а коли не продаст, то удушит. А я как взревел: да коняка у тебя косоногий, батюшка. Так тот замолчал, покраснел аж весь. Пошел коня смотреть… Просидев так еще некоторое время, Карл Евгеньевич дотронулся рукой до кармана пальто, словно через ткань мог пересчитать все, что попало внутрь, и, взмахнув шляпой, распрощался с собравшимися. Мужичок даже не посмотрел на него и все продолжал: — Да как замахнется плетью своей бесовской! А я-то почем виноват?! Вон с конюха пускай с миленького шкуру сдирает! Полупустая кружка так и осталась стоять недопитой. Выходя из кабака, Карл Евгеньевич поплотнее закутался в свое ветхое пальто, словно то было способно согреть его, поднял воротник, насунул покрепче шляпу и, ссутулившись, засунул руки в карманы. Нетерпеливо дернулся и Родион, желая пойти следом, но Борис одернул его в очередной раз. Переждав еще около четверти часа, окончательно доведя Родиона до иступленного недовольства, Борис молча кивнул, и они вышли на грязную улицу. Воздух был пронизан дымом и запахом помоев, а потому, вдыхая, Родя не чувствовал облегчения и морщился еще больше. Крупицы благоразумия внутри него твердили, что сейчас не стоит открыто злиться. Но, как только окружающие их дома стали меньше походить на побитых чудовищ с глазами-окнами, обросли свежей штукатуркой и занавесками на окнах, Родион не выдержал. — Боже милостивый! Ты совсем уже голову от танцев потерял?! Зачем мы туда пошли?! — Я лишь хотел показать тебе истинного Карла Евгеньевича, а не ту фальшивую картинку, которую он тебе показывает. Не отрицаю, вышло некрасиво с моей стороны, но по-другому ты бы не согласился со мной поехать. — уравновешено отрезал Борис. — Некрасиво? Да это сумасшествие! — распалялся Родя. Щеки его покраснели, воздух с шумом выходил из легких. — Нас могли убить, покалечить, обокрасть, заразить чем-нибудь в конце концов! Глаза Совенка сверкали гневом, Борис же сохранял раздражающее спокойствие и даже некоторое снисхождение. — Если следовать правилам лавры и быть осторожным, о чем я тебя и предупреждал, то ни один из присутствующих тебя и пальцем не тронет. А что до болезней, то это все напускное. Захворелого нищего жалко вдвое больше, а потому и монет отсыпят ему в той же степени. Половина увиденных тобой болячек — дешевый трюк. — Ты уж явно мало в болезнях смыслишь, мой милый. — яростно ответил Родя. Он совсем не заметил, как два последних слова вырвались из груди, доставив Борису болезненное удовольствие. Все-таки милый. Все-таки его. — В медицине я не силен, но в человеческой натуре уж что-то смыслю. Кровь на бинтах нищего — дешевое вино, специально пролитое на ткань, фурункулы — смесь глин, нанесенных на лицо по правильной методе. Все они — участники маскарада. Такова уж их работа: вызывать жалость. — Не имея грима или красок, невозможно добиться такого сходства, Борис. Это болезнь. — увещевал Родя. — Где же ты видел такие зеленые язвы? Все потому, что из покрывают отваром из сухой травы, чтобы они сочились, а в глаза капают белладонну, чтобы придать припухлости и красноты. К своему отчаянию Родя действительно не мог припомнить болезни, вызывающей такие признаки на теле, но не хотел сдавать позиций. Злость бурлила внутри кипящим котлом, обжигала внутренности. Долгое напряжение и страх искали свой выход, а Борис словно насмехался над ним. — Ну и что ты, черт возьми, хотел доказать? — напористо начал он. — То, что Карл Евгеньевич пропускает с друзьями по чарке пива? Невероятное открытие! Борис нахмурился, ему показалось, что предоставил достаточно доказательств ничтожности Карла Евгеньевича. Само его присутствие в грязном прогнившем бараке с гордым названием «Мышеловка» говорило за себя. Родино раздражение он понимал: не каждый день оказываешься на задворках общества. Но барин никак не ожидал, что гнев обратится только на него самого, оставив главного подлеца незапятнанным. — Разве ты не видел, как по столу шли деньги? Да и неужели само место его обитания тебе не противно? Неужели ты готов водиться с человеком, чей хлеб — поборничество, чей обед — тухлая брага, а обиталище — темный угол притона? — возмущенно ответил Борис, стараясь сохранять остатки рассудительности. — Ты хочешь доверить ему дело, неотрывное от денег. Доверить все последнему бедняку. Человек, не способный удержать собственных денег. Разве сможет он отвечать за твои? — И что же ты хочешь? Доверить их тебе? — уничижительно произнес Родя, неприятно задев Бориса. — Помнится, ты и сам не так давно хотел спустить все состояние в пустующую графскую развалину. Ну а что же до ужасов лавры, так ты и сам обитал там в свое время. Не так ли? — он язвительно заглянул в глаза барину. Он чувствовал злобу вперемешку с торжеством собственной правоты. Теперь он был властен над этим разговором. Уверенность и злорадство шептали на ухо о бессилии противника. Любой выпад Бориса готов был разбиться о стену из Родионового ехидства. Борис побледнел, поджал губы в тонкую полоску. С минуту он молчал, словно приводя мысли в порядок. Они шли бок о бок по хрустящему свежевыпавшему снегу. Вяземскую лавру они покинули совсем не так, как заходили, и сейчас медленно шли вдоль замерзшего льда неизвестного Родиону канала. Его и не интересовала ни дорога, ни название одной из десятков речушек по всему городу. Чувства хлестали через край, он неконтролируемо следовал за Борисом. — Различие между мной и Карлом Евгеньевичем в том, — вдруг тихо начал Борис, — что я выбрал лавру не по собственной воле и уходил, как только представится случай. Он же выбирает жить в ней вот уже много лет, он погряз в ней специально, самостоятельно. — Этого мы точно сказать не можем. — уверенно ответил Родион. Сейчас он напоминал чванливого провинциального судью, который и слушать не желал обвиняемого, и только и делал что вслух зачитывал неуместные пункты закона. — Ты что же, долго с ним знаком? Или в голову к нему залезть можешь? — Родя, неужели ты не видел этот блеск в глазах людей? В его глазах тоже. Эта грязь, упоение собственной ущербностью. Они ведь словно свиньи! — произнес Борис с нотками мольбы в голосе. Совенок был упрям, и упрямство могло обойтись дорого. — Карл Евгеньевич не один из них! Он пришел лишь на час и вел себя вполне прилично. Твои слова оскорбительны своим смыслом и силой. Неужели внутри тебя столько яда? Ты не хочешь видеть хорошее в Карле Евгеньевиче! Я не понимаю этих предубеждений! — Я лишь хочу помочь тебе. — устало произнес Борис. — Я не прошу об этом. Время моих просьб давно прошло. — словно озвучил приговор Родион. — Теперь ты требуешь совсем другого, это я понимаю. — мрачно отозвался барин. — Но и я в праве не исполнить твоих требований. Почему ты не можешь взять моих денег? Борис неистово предлагал деньги, и любой другой на месте Роди уже давно бы согласился, но дело было вовсе не в них. За барскими подачками лежала зависимость, долг. Совенок не хотел подкреплять свою связь с Майским еще и материально, зависеть от его огромных запасов, вспоенных рабской кровью, крох с барского стола. Он не хотел быть вещью, крепостным, чьей-то собственностью. Он — мужчина, не ребенок, которого нужно ограждать от любой опасности. Он свободен. — Ты, похоже, никогда не поймешь. Я тебе не принадлежу. Почему тебе недостаточно моего простого «не желаю», простого «не хочу»? Почему ты не хочешь отпустить меня? — серьезно вторил Родион. — Потому что я люблю тебя. Я не хочу видеть то, как жестоко с тобой поступит Карл или любой другой ростовщик. От этих слов внутри Родиона что-то треснуло, разлилось болезненной слабостью и страхом. Он боялся этих слов, они фальшивы. — Жесток здесь только ты. — печально ответил Родион. Внутри барина вина пробудилась вновь, сжала сердце когтистой лапой, затруднила дыхание. Майский не мог ничего ответить на эти проникнутые грустью слова. Сожаление — его молчаливый спутник — напомнило о себе. Собственные поступки давили грузом на плечи, он ссутулился, стал выглядеть ниже и худее. Родя заметил эти перемены, но нарочито преуменьшил их важность для себя. Желая отвлечься, он осмотрелся вокруг. Повисло неуютное молчание. Бориса и Родиона обступили высокие дома с кариатидами на фасадах. Статуи богинь, покрытые снегом, словно шубой, мрачно взирали со всех сторон. Их овитые плющом ноги твердо стояли на заметенных постаментах. Совенок совершенно не знал, где они находятся. Он вопросительно посмотрел на Бориса, в глазах которого плескалась печаль. Тот молча взял его за руку, сжал, и повел в сторону оставленных в переулке саней.

***

Ресторан «Легран» больше напоминал оранжерею, и только сновавшие из угла в угол проворные официанты-татары выдавали его предназначение. В обилии цветов, расставленных в огромных кадках по всему залу, трудно было за один раз увидеть больше чем один-два столика, за которыми дружно хохотала молодежь. Разукрашенные нарядные барышни напоминали дорогих кукол, которых только что достали из коробки, полной шуршащей папиросой бумаги. Рядом с ними вились франтоватые кавалеры, пускавшие глупые шутки, над которыми те непременно смеялись. Где-то за стеной из листьев декламировали совершенно бездарные стихи, в ответ на них периодически слышались аплодисменты. Начищенный паркет блестел, белые скатерти хрустели от крахмала, на столовом фарфоре не виднелось ни пятнышка. Борис сидел за столом и то и дело поглядывал на карманные часы. Цепочка от них была длинной, приходилось постоянно ее поправлять, и в конце концов он просто положил их на стол. Не так давно он сидел на жесткой просиженной лавке бедняцкого кабака, теперь же за обед ему предстояло заплатить месячную прибыль «Мышеловки». Некоторая неловкость сковала действия барина, он чувствовал себя самозванцем в отражении хрусталя бокалов и люстр. Не то чтобы помпезность была ему нова, но во всем его окружавшем он видел вопиющую пошлость и излишество. Еда — это, несомненно искусство, но не цирк среди декоративных растений. Необъяснимая тревога поселилась в нем еще тогда, когда на входе в ресторан он заметил аквариум с живой черепахой. Все в этом заведении было сделано так, словно приходят сюда только за развлечениями. Вскоре в дверях показался Дикий, князь явно был не в духе. Походка была излишне резкой, взгляд усталый и нервный. Заприметив Бориса, Евгений не поменялся в лице и сдержанно кивнул в качестве приветствия. Майского удивила подобная холодность, ведь в последний раз они расстались если и не друзьями, то добрыми приятелями. Сейчас же Дикий мало походил на доброжелательного компаньона. — Добрый день, Борис. Как поживаешь? Как здоровье твое, господина Савина? — следуя формальностям проговорил Евгений, усаживаясь за безукоризненно чистый стол. Тут же подлетел официант с водянистыми глазками и выдающимися черными усами. Словно он выжидал, когда за столом появится кто-то поважнее Бориса, чтобы услужить кому-то посолиднее. — Здравствуй, Евгений. Здоровье всех обитателей нашего дома в полном порядке. Что же твои дети, жена? Ты выглядишь утомленным. — обеспокоился Борис совсем не из приличий. Дикий отвлекся, чтобы сделать заказ, всем видом выражая некоторое отторжение к Борису. Майский чувствовал себя все более неловко и все больше недоумевал. — Благодарим Господа, не хвораем. — односложно и запоздало ответил Евгений. Неуютное тягучее молчание продолжалось, прерываемое взрывами смеха за соседними столами и скрипом приборов о тарелки. Невидимое напряжение накапливалось, кто-то должен был начать диалог. Борис робел, Евгений не объяснял своего приглашения отобедать только вдвоем. А задавать вопросы о причинах встречи ему представлялось невежливым. Когда принесли первое — закуски их говяжьих хвостиков в томате — Евгений решил прервать тишину. — На днях меня посетил Родион. Его рассказ, мягко говоря, поменял мое отношение к тебе, Борис. Ложь как черта характера Родиону не свойственна, а потому я склонен сомневаться в тебе. Прошу, скажи, что все не так. — за холодностью его слов можно почувствовать крохи надежды. Майский нервно сжал белоснежную салфетку. — Я не хочу оправдываться, Евгений, это сделало бы из меня еще большего подлеца. Все обвинения Родиона заслужены и правдивы. Князь оторвал взгляд от ажурной тарелки, которую старательно пронзал взглядом все это время, и посмотрел в упор на Майского. В его взгляде читалось вежливое отвращение. — В таком случае, признаю, что зря тебя потревожил. Я не имею никакого желания продолжать диалог. Стянув салфетку, Дикий порывисто встал из-за стола. Борис подскочил вместе с ним в попытке задержать. — Князь, я, пожалуй, сейчас прозвучу грубо. Постой. Я ни за что не поверю, что ты пришел сказать мне два слова. Отбрось злость и скажи, что ты действительно хотел. Дикий замер, ему с трудом удалось сохранить самообладание. Все в голосе Майского оскорбляло своей наглостью, фамильярностью и испорченностью. Воздух тяжело покидал его легкие, он боялся повернуться, посмотреть Борису лицо и увидеть пошлость, не присущую настоящему дворянину. Он боялся, что увидит следы той уродливой болезни, которой общество заражает чванливых глупцов. Он не хотел утверждаться в том, что и Борис всего за пару месяцев стал улыбчивым лицедеем с покалеченной честью и душой. Евгений не обернулся. — Ты прав, это не все. — Дикий выдохнул, разжал кулак и, набросив маску спокойствия, повернулся к Борису. — Раз уж с нравами мы быстро разобрались, осталось обсудить лишь деньги. Я не склонен распоряжаться чужим, однако сейчас попросту не могу стоять в стороне. Дикий вернулся на место, с облегчением прочитав в лице Бориса искреннее желание поговорить. — Все, что держит Родю рядом с тобой, это деньги и альманах. Так почему же ты просто не отпустишь несчастного? Богатством Господь тебя радует, а книжица про растения никогда не занимала твоих интересов. Неужели его горе довольствует тебя? — в его словах скрывался непритворный ужас и разочарование. — Отнюдь, пусть я и предал его чувства, никогда я не желал ему зла. Вся моя душа, все мои помыслы стремятся лишь к тому, чтобы уберечь его от необдуманных решений. Я не смог сохранить его сердце, осталось лишь мое, а потому всю его силу я отдам без остатка Родиону. Пусть он меня ненавидит, пусть проклинает и низвергает в ад к самому черту, но я буду защищать его даже против его воли. — с пронзительной серьезностью произнес Борис. — Слова человека чести. Но только слова… — хмуро возразил Дикий, хотя слова Майского задели его. — Почему ты отказываешь Родиону в печати? Зачем чинишь ему преграды? — Да пропади пропадом эта печать! — не выдержал Борис. — Я готов напечатать альманах на самой дорогой бумаге и в самом роскошном переплете. Я предлагал ему деньги не раз, но ненависть ко мне слишком сильна, чтобы принять их. — Ненависть — слишком громкое слово, Майский. Он отказал в протекторате и мне. Альманах — его первый важный труд, а потому он хочет единолично им распоряжаться. Деньги — властный рычаг, который он не потерпит даже со стороны друзей. Родион слишком долго не имел свободы, чтобы прощаться с ней так скоро. — Мое желание бескорыстно, я не хочу видеть даже жалкого гроша из вырученных им денег. Пускай принимает это как подарок, ссуду или Бог знает еще что, но только не идет к тому отвратительному ростовщику. Дикий оживился, о личности благодетеля-процентщика он ничего не знал и надеялся выведать у Бориса его словесный портрет. Пренебрежение к Майскому плавно спадало, расслаблялись плечи и руки, оставляя в сердце равнодушное пренебрежение. — И кто же этот таинственный богач? — Мы познакомились с ним на балу у Малютиных, сразу по приезде в столицу. Наружность его уже тогда заставила меня насторожиться. Неопрятный вид, неприятность черт и льстивая натура. Он живо заинтересовался альманахом, а после того, как ты доставил рукопись в Петербург, согласился на печать, даже не прочитав ее. Эти обстоятельства вынудили меня начать наводить справки. Из-за пышных пальмовых кустов яркой птицей вспорхнул неприличный девичий смех, казавшийся совсем чуждым их беседе. Этот звук заставил Майского и Дикого обернуться. Подоспел официант и они окончательно замолкли. Стол тут же заняли блюда с гребешками в сливочном соусе, телячьими щечками и ароматным хлебом. Пузатая бутылка дорогого вина была с хлопком открыта. Изобилие осталось нетронутым, никому комок в горло не лез. — От Савина я узнал, что наш покорный слуга часто обитает на скачках и аукционах, где, собственно, и познакомился с Алексеем Алексеевичем. Не знаю, хорошо ли ты знаком с господином Савиным, но старый прохвост не представляет жизнь без всякого рода меценатства. Я сам тому явный пример. Только вот барон совсем не разбирается ни в искусстве, ни в людях. — И что же дурного в скачках и аукционах? — скептично спросил Дикий. — Ничего. — честно ответил Борис. — Ровным счетом ничего дурного. Только вот господин ростоман постоянно проигрывает и в ставках, и в картах. Но долги исправно платит. Откуда, позволь спросить, у него такие возможности? — Позволь возразить. Карточный долг — не порок, Борис. Сегодня полстолицы не имеет и гроша за душой, но в карты исправно играет. Да и к тому же ты и сам сказал, что барон Савин не прочь дать кому-либо денег. — не отступал Евгений. — По первости и я оправдывал этого господина, я вовсе не склонен видеть во всем зло. Я решил обратиться к слухам. Пусть они и ненадежны, но не появляются из пустого места. Расспросив Анну Францевну, я выяснил… — И вновь всплывает имя этой женщины! — вмешался Евгений. — Ее слова заставили тебя подвергнуть сомнению чужую репутацию? — Ее слова — лишь начало моих поисков, отправная точка. Она указала на Вяземскую лавру, призвав искать там всех нечистых на руку ростоманов. В юности я и сам не раз бывал в лавре, а потому быстро нашел старых знакомых. Они-то и поведали мне о шайке бездомных и проституток, которые кормят нашего знакомого. Вчера мы с Родей сами в этом убедились. — И что же Родион? — Молчит. — вздохнул Борис. — А потому я хочу попросить тебя об услуге. Не ради меня, ради Родиона, прошу, отговори его от чужих денег. Я хочу оградить Родю от опасности, в силу неопытности он не знает, что творит. И я не виню его в этом. Помочь ему, облегчить его тяготы — мое самое главное желание и непосредственная обязанность. Дикий нахмурился, отпил вина. — Несмотря на то, что доверие к тебе я потерял с первой слезой из глаз Родиона, я согласен с тем, что долги — последнее, что должно коснуться Роди. Не уверен, что смогу переубедить его, но приложу к этому все свои усилия. Искренняя улыбка впервые за долгое время осветила лицо Бориса, он словно выдохнул с облегчением. — Я не знаю, как могу отблагодарить тебя, мой друг. Твое участие в наших жизнях — подарок судьбы. Спасибо! — горячо заверил Майский, протягивая князю руку, словно скрепляя договор. — Я на твоей стороне лишь вынужденно, и только в этот раз. Пока ты не докажешь свои слова делом, нам не о чем говорить. — ответил Дикий, игнорируя протянутую руку.

***

Мягкий свет обволакивал комнату, усеянную пуховыми подушками, вязаными салфетками и плотными пыльными коврами. Грел здесь не только камин и пушистый ворс, но и странное ощущение камерности и закрытости всего пространства. Княгиня Вероника, выросшая в холоде родового замка, не могла терпеть и сантиметра голого стылого камня, к тому же, всерьез увлекалась рукоделием. Занималась им не от того, что каждой приличной девице то положено, а от того, что не была привычна к праздности. А потому все их дома были обложены ажурными скатертями, что слегка раздражало Дикого, но, замечая старания жены, он не высказывал ей ничего, улыбался и хвалил ее работу. Их кровать согревали вышитые незабудками одеяла и кружево простыней. И, если для счастья жены Дикому нужно было потчевать сродни Людовику XIV, он с радостью это исполнял. Князь терпеливо ожидал, пока супруга закончит свои туалеты. Пуховое одеяло приятной тяжестью ложилось на уставшие ноги. Заботы прошедшего дня накатились на князя утомительной волной, он отложил многострадальную книгу. Он не помнил ни автора, ни сюжета, но упорно продолжал пробираться сквозь вязкие цепочки предложений вот уже который вечер. В деревне он мог спокойно прочитать книгу за пару дней, однако в городе, охваченный заботами, едва он касался страниц, тут же рисковал уснуть. Наконец из-за боковой двери выскользнула Вероника в нежном сиреневом чепце, обрамлявшем спокойный кареглазый лик. — Мой Свет, ты пришла. — произнес князь, обнимая жену. — Как прошел твой день? Твое здоровье не подводит? Вероника улыбнулась, вздохнула. — На счастье, мне удалось сегодня пообедать, а после обеда прилечь. Митенька провел в саду у дядюшки весь день, зима ему очень по нраву. На удивление спокойный день. — произнесла она, попытавшись скрыть печаль в голосе. — Mine Liebe, Was ist passiert? Ты чем-то омрачена. Дикий легко замечал изменения в жене, а потому от него не ускользнул ее тревожный взгляд. Вероника, избегая встречаться с ним глазами, придвинулась ближе. — Ich möchte dich auf keinen Fall verletzen, Liebling. Aber die Kinder und ich sind besorgt, weil wir dich in letzter Zeit kaum noch zu sehen bekommen. Du teilst deine Pläne nicht mehr mit uns und erzählst nicht, wie du deine Tage verbringst. Gibt es etwa ernste Probleme bei uns? Тревоги жены глубоко задели князя. Вероника всегда старалась говорить на русском или французском, переходя на родной язык только изредка, когда ее обуревали эмоции. Так она неосознанно стремилась к точному описанию, попутно выдавая волнение. Ворох забот окружил Дикого с самого момента приезда, но разве все они имели значение? Разве стоят они даже самого незначительного разговора с женой или сыновьих объятий? Евгений нежно прикоснулся губами к жилке на лбу жены — еще один признак ее расстройства. — Es tut mir leid. Я совершенный болван. — он мягко обвил ее шею рукой. — Лезу править чужой дом, а в своем чиню беспорядок. Вероника подняла голову, вопросительно посмотрев на мужа. — Was du meinst? — О, ничего дурного. Помнится, я говорил тебе о Родионе и господине Майском? — Ja, но, похоже, с того времени многое изменилось. — уже более расслаблено произнесла княгиня. Слова мужа несколько успокоили ее. — Ты как никогда проницательна. — кивнул Дикий. — Майский отвратительно обошелся с Родионом, потому он сейчас очень уязвим. Накануне очень сомнительная сделка, от которой я хочу оградить Родю. А это требует не мало усилий. — Дело вовсе не в моей проницательности, милый. О романе господина Майского с женой губернатора твердит вся столица. — И что же говорят, если не секрет? — Слухи и сплетни отравляют разум и рождают предубеждения. — серьезно произнесла княгиня. — И все же. — Говорят, что Анна Францевна вскружила голову господину Майскому и заставила того бросить невесту. А некоторые говорят, что даже жену. К тому же есть мнения, что он несметно богат и заработал состояние в Даргинском походе. — Это уж вовсе смехотворно. У Бориса нет выправки, мундира. Таким слухам может поверить разве что мальчишка дворовой. — Ist nicht alles, милый. Шептались и о том, что Майский подарил Шульгиной обручальное кольцо, будто показывая, что он ее настоящий супруг. — пораженно перешла на шепот Вероника. — А то, что цветы в ее наряде и волосах — тайные знаки любовникам? Давно уже не новость. Дикий задумчиво вслушивался в слова жены, хмурый взгляд застыл под тяжелыми веками. — Позволь спросить, что же ты думаешь? В словах этих кроется истина? — Я знакома с нравом Шульгиной, и склонна верить в то, что все слухи об этой особе распускаются ей же самой. Пожалуй, лучше сочинить их самостоятельно первее, чем это сделают другие. Дикий сильнее сжал жену в объятиях. — Как же, должно быть, она несчастна!