The God’s Memory and the Yokai’s Music

— Whoa-whoa, yeah — Чуя почувствовал тепло. — Shinjuu wa hitori de wa dekinai — он почувствовал, как слабый голос прижимается к нему. — Futari nara dekiru Shinjuu, shinjuu, shinjuu, shinjuu, — он пытался догнать голос, который слышал. — Ru-ru-ru-ru Shinjuu wa hitori ja dekinai — он также услышал, как каблуки щёлкают по полу, приближаясь. — Whoa, whoa, Demo, demo, — пел голос не ослабевая, даже когда шаги прекратились. — Futari nara dekiru. — Чуя попытался открыть глаза, но они не открывались, он чувствовал себя усыплённым. Тут его осенило. Вероятно, он находился в камере русского голубя. Дазай, вероятно, пел, чтобы либо следить за временем, либо за собственным рассудком. Чуя решил, что тепло вокруг него — это тепло Дазая, что держит его. — Ты всё ещё поёшь? — мурлыкнул знойный голос. Русский голубь, Фёдор. Он почувствовал, как при звуке голоса его тело подпитывается собственным парализатором. — Ну конечно, не иначе, как для моей спящей красавицы. Хотя ты и портишь всё. — Хвост Чуи дёрнулся, когда голос Дазая вывел его из паралича и он удивился, когда голос Дазая начал на него влиять. — Вижу, уже не спит, — сказал Фёдор. — Заткнись, у меня уши болят из-за твоего голоса, — уши Чуи прижались к голове, как бы доказывая его правоту. — Хм? Это боль? Или страх. — Фёдор говорил с пониженным тоном. Чуя был благодарен Дазаю за его объятия, он не был уверен, что сможет удержать Арахабаки. Конечно, бог будет использовать его эмоции как выход из своего тела, он всегда использует его, независимо от того, насколько элегантно он может вальсировать. — Вижу, я прав. — Фёдор заговорил снова, и Чуя почти забыл о его присутствии. Почти. Его хвост, казалось, был хорошо осведомлён. Он ненавидел, как легко его можно прочитать, если кто-то обратит достаточно внимания на его звериные придатки. Чуя сжал в кулаке кимоно Дазая, и был благодарен, что его лицо было закрыто грудью Осаму. — Уходи. — проговорил Дазай. Он не оставил места для споров. Фёдор вздохнул, а Чуя расслабился, услышав звук щёлкающих каблуков. — Ты не можешь прятать его вечно, Чуя-кун! Он найдет тебя, они всегда находили, — Чуя вздрогнул и зажмурил глаза. Прошли годы, он не должен был так сильно страдать. — Чуя? — Я в порядке. — Голос Чуи прозвучал неправильно, слишком резко, слишком хрипло, как будто он не пил воды несколько дней, как будто он задыхался. Он не хотел признаваться в том, что чувствует себя слабым. Он почувствовал руку Дазая на своей голове, и он не знал, должен ли он чувствовать, что его опекают, или нет. — Я в порядке. — повторил он, отстраняясь от руки Дазая. Он позволил парню держать руку на своей руке, чтобы удержать его. — Хорошо. — Дазай словно почувствовал настроение Чуи и оставил всё как есть. В камере было тихо и холодно, и Чуя хотел, чтобы Дазай продолжал петь. Но у него не хватало духу высказаться. Его грудь болела от ощущений и воспоминаний, связанных с пребыванием здесь. В северном регионе, под большим пальцем Фёдора, в этой самой камере. Когда Чуя жил здесь, он выработал механизмы преодоления трудностей. Он регрессировал или отрицал всё. Казалось, его разум вернулся к этим механизмам. Он думал о том, что вместо этого он находится в борделе Коё. С Кёкой, Нико, Мимико и даже с Дазаем. Чуя был благодарен, что он не один, но оставаться наедине с Дазаем после их недавнего разговора было неловко. — Чуя, — голос Дазая заполнил тишину, как раскалённый нож. Он изо всех сил старался не вздрогнуть, не показать больше слабость, он ненавидел быть будто открытой книгой. — Иди сюда. — А? — Чуя поднял взгляд на него и увидел в его глазах неузнаваемую эмоцию. — Почему ты вдруг так говоришь? — Иди сюда. — Он повторяет снова тем же тоном с теми же глазами. Чуя сидит, колеблясь. Но в конце концов он подходит ближе. Его удивляет то, как Дазай притягивает его к себе и обнимает, закрывая его лицо своей грудью и натягивая рукава кимоно на голову. — Продолжай. — говорит Дазай и Чуя уже понимает, что он имеет ввиду, но он всё ещё колеблется, он всё ещё чувствует потребность оттолкнуть этого человека, быть сильным, быть агрессивным и… он врезается в грудь Дазая и принимает тепло вокруг него, пряча его. И он чувствует, как горячие слёзы катятся по его лицу. Он ненавидит быть слабым. Дазай делает его слабым. Он ненавидит то, как легко люди могут читать его чувства. Дазай — ходячий талант читать людей. Он ненавидит, что его травма всплывает в самые неудобные моменты, и что его посттравматический синдром не оставляет его в покое ни на секунду. Он ненавидит, что Дазай понимает и умеет сочувствовать. Он ненавидит, что Дазай держит его так, чтобы никто не видел его слабости. Он ненавидит быть слабым. Он ненавидит, что Дазай делает его слабым. Он ненавидит, что Дазай видел его слабым. Он ненавидит, что Дазай дразнит его за всё, кроме этого. За всё, кроме его глубокой неуверенности в себе. Он ненавидит Дазая со жгучей страстью. Чуя не знает, что такое любовь, но он знает, что такое ненависть. Он знает, как она обжигает тебя и заставляет чувствовать щекотку. Он знает, как она завладевает твоими мыслями и ты ни на минуту не можешь успокоиться. Он начинает думать, что ненависть и любовь — это одно и то же. Может быть, он действительно влюблён в Дазая. Это было бы не так уж плохо, если бы этот засранец был честен с самим собой. Но опять же, честность не в лексиконе Дазая, как и слабость не в лексиконе Чуи. Может быть, Чуе просто нужно помочь ему почувствовать себя честным. Когда Чуя перестает плакать, он замечает звук, на который раньше не обратил внимания. Дазай снова пел, но на этот раз не игриво, а искренне. Чуя понял, что ему нравится, как Дазай пел в караоке, но этот Дазай нравится ему гораздо больше. Его голос был низким и спокойным, почти грустным, но успокаивающим. В этот момент Чуя понял, что, возможно, Дазай всегда был честен с ним, просто он не принимал этого. Возможно, он отрицал чувства другого к нему. — Всё, что ты делаешь, так чертовски прекрасно, — голос Дазая звучал в его груди, и Чуя наслаждался биением сердца под своим ухом. — Даже когда ты убиваешь меня, мне нравится, как ты смотришь на меня с окровавленными губами. — Чуя мог бы остаться таким навсегда, с Дазаем, поющим и обнимающим его в их мире, где никто больше не мог их видеть. Чуя поднял глаза на Дазая и увидел, что тот закрыл глаза. — Я защищу тебя, падший ангел, и твоих демонов тоже, — рука Чуи переместилась с груди Дазая на лицо Дазая. — Я не ненавижу тебя за твою природу, я тоже монстр, — Дазай открыл глаза и посмотрел на Чую, его лицо склонилось к его ладони, и это вызвало мягкую улыбку на лице Чуи. Глаза Дазая слегка расширились. Глаза Чуи блестели от пролитых слёз, а щёки раскраснелись. Но улыбка, с которой он улыбался, была самым прекрасным зрелищем на его лице. Что-то такое сдержанное, такое тихое, такое уязвимое. Под рукавом Дазая пряталось выражение, предназначенное для Дазая и только для Дазая. Выражение, которое Чуя хотел, чтобы он увидел. — Я счастлив, что ты у меня есть, но оставаться с тобой — самоубийство, — голос Дазая опустился почти до шепота, поскольку его песня больше не заполняла тишину. Это было похоже на улыбку, которую подарила ему лиса, — для его партнера и только для него. — Кто я сегодня, кто ты, кроме печали? Дазай наклонился и прижался лбом ко лбу Чуи. — Моя сладкая искусительница, злая императрица. Ядовитая принцесса не теряй интерес Я могу расстроиться, я впадаю в депрессию. Когда ты оставляешь меня, холодную и кровоточащую, — пел Дазай для Чуи, только для него. — Хм? Соблазнительница? Не так уж плохо звучит описание работы. — Сказал лис, глядя, как ресницы Дазая порхают по его щекам в глаза Чуи, — Даже когда ты убиваешь меня, — он ткнулся носом в его. — Мне нравится, как ты выглядишь с окровавленными губами, так сексуально, — он наклонился к Чуе и сомкнул их. Их губы ласкали друг друга и Чуя вздохнул. Его руки поднялись, чтобы обхватить шею Дазая, а Дазай обнял его за талию и продолжал укрывать их обоих в их собственном мире. Они медленно отстранились друг от друга, глаза распахнулись и мгновенно нашли выпученные зрачки. Они держали взгляд друг друга, коричневый на голубом, сияющий в тени за рукавом более высокого парня. Розовые губы блестели, розовые щёки раскраснелись, выражения лиц завораживали. — Чуя, — прошептал Дазай. Они были всё ещё близко. На расстоянии волоска. — Дазай, — сказал Чуя. — Чуя, — Дазай наклонился ближе. Он прижался губами к лисьей щеке, ко лбу, к векам, к носу, к уголку рта. — Ты мягкий. — Ты делаешь меня мягким. — Я знаю. — Тогда ты должен знать, почему. — Знаю. — Чуя открыл свои закрытые глаза. «Но я хотел бы это услышать». — Мне страшно. — сказал Дазай. Чуя улыбнулся. — Я знаю. — Что, если это моё незаконченное дело и я уйду из жизни? — Дазай выглядит противоречиво. — Тогда я уже должен был уйти, потому что я уже простил тебя. — Глаза Дазая расширились. — Правда? — Да, ещё до того, как я узнал. Я всегда буду прощать тебя. — Дазай улыбнулся. — Но всё равно, мне не нравится эта обстановка для исповеди, у крысы наверняка есть камеры. — Чуя вздохнул. — Правда, тогда, думаю, как только мы выберемся отсюда, ты мне всё расскажешь, да? — Дазай улыбнулся рыжему. — Это свидание. — Лучше бы так и было. — Чуя уже собирался наклониться для очередного поцелуя, но тут их прервал звук приближающихся шагов. Они оба подняли головы и увидели девушку, которая несла блюдо. — Это я, Айя, я принесла еду, — сказала она и внесла его в камеру. Камера была девственно белой, практически как и вся комната. Похоже, похитителю действительно нужна была изоляция и комфорт, чтобы свести человека с ума, а не пыльные кролики и насекомые. Двое парней остались на месте. Девушка посмотрела на них и поклонилась. — Это не яд и не парализатор. Я сама принесла это с кухни. — сказала она. Чуя наблюдал за вилянием её хвоста за спиной и видел нервозность, которую она пыталась подавить заклинанием. Чуя кивнул и принёс блюдо туда, где они сидели. Девочка улыбнулась, и её хвост возбужденно завилял. — Что крыса хочет от нас? — спросил Чуя, проглотив виноградину. Хвост девочки остановился. — Боюсь, мне не дано знать об этом. А если бы и знала, мне бы сказали не говорить вам. — Понятно, тогда спасибо за еду. — сказал Чуя. Девушка кивнула и поклонилась, прежде чем уйти. — О, Чуя, что же нам делать? Быть запертыми в этой камере вместе, не прикасаться друг к другу круглосуточно в страхе, что разгневанный бог сбежит от тебя, может быть пыткой. — Чуя закатил глаза от слов парня. — Нет, ты просто пытаешься отрицать извращенные мысли в своей голове. — Чуя наблюдал, как Дазай притворно обиженно вздохнул. — Как ты можешь так говорить, Чуя? Конечно, ты не ошибаешься, но всё же, — усмехнулся Дазай. Чуя, казалось, погрузился в свои мысли, пока шли минуты. — Нэ, Чуя, часы посещений закончились, так что перестань караулить дверь, как сторожевой пёс. — Дазай скулил, растянувшись на полу. — Полежи со мной вместо этого, — Чуя перевел взгляд с двери на брюнета и закатил глаза. Чуя пошёл со своего места к Дазаю и прижался к его груди. — Тогда не комментируй мой вес, пустая трата бинтов, — пробормотал Чуя, прижимаясь к его груди. — Чу-чан всё ещё пытается меня оскорбить? Я думал, мы теперь возлюбленные! — Это ещё не значит, что я не могу тебя оскорбить. — Чуя наслаждался биением сердца под своей щекой от того, что Дазай не стал отрицать часть предложения про возлюбленных. После этого наступила комфортная тишина, и оба погрузились в лёгкий сон. — Ну же, Чуя, у тебя есть клиент, — голос Фёдора всегда был мурлыкающим. Молодой лис вздрогнул, и его хвосты подтянулись ближе к телу. — Ты знаешь, что тебе не придётся иметь с ними дело, если ты убьешь их, Чуя-кун, — Фёдор положил пистолет на плечо Чуи и крепко сжал. Чуя был всего лишь ребёнком. Он не хотел никого убивать, но и не хотел, чтобы его трогали. Чуя вошёл в камеру, как червяк на крючке, которого пожирает рыба. В эту ночь, как и во все другие ночи, он не мог причинить вреда своему хищнику. И после того как злой ёкай расправился с ним, Фёдор лично наказал молодого лиса. Он снова потерпел неудачу. На следующую ночь Чуя устал от неудач. От того, что его избивали и насиловали. Он хотел, чтобы это прекратилось. Когда он проснулся, пол и стены были залиты кровью. Перед ним лежал труп и всё его тело было безупречно чистым. Воздух вокруг него был лёгким, как будто гравитация немного ослабла. Фёдор не ударил его в ту ночь. Он понял, что должен бороться, чтобы выжить. Он должен был бороться за свою еду, за своё тело, за свой выбор. Это был его выбор — принести себя в жертву богу. Он думал, что если он сможет бороться и выжить, то это принесёт ему свободу. В конце концов он так и сделал. Он сражался, выжил, и подавил бога. Это стоило ему хвостов, но он сделал это. Но даже в этом случае Фёдор не отпустил бы его так просто. Он должен был бороться не только с богом, но и за свою собственную свободу. Ему пришлось сражаться со своим покойным хозяином, и с помощью силы богов он победил. Он получил свою собственную территорию и даже смог жить. Видеть живых людей и быть живым. Он боролся и в своей жизни, но напоследок, насколько он помнил, он наслаждался своей жизнью. Но теперь он здесь. Застрял в той же камере. Застрял под тем же большим пальцем. Новый гул под его пальцами, который ощущается как чёрная смола и огонь. Ему не хватает восьми хвостов, он стал старше, но он всё ещё боится. Он всё ещё в ужасе. Но если придётся, он будет бороться, чтобы выжить. На следующий день кицунэ возвращается. У неё синяки на шее и ошейник с переговорным устройством, которого Чуя раньше не замечал. Она приносит им еду и ставит её на пол, после чего формально стоит на месте, не говоря ни слова. Похоже, она собирается заговорить, но тут из ошейника доносится голос. — Ая-чан, поспеши вернуться к работе, дорогая, — Чуя замечает, как резко вздрагивает кицунэ, когда раздаётся голос. Её хвосты загибаются, и от неё исходит страх. Когда девушка уходит, Дазай и Чуя смотрят друг на друга. Было решено, что когда они уйдут, кицунэ пойдёт с ними. Цикл повторяется ещё несколько дней, хотя Чуя не может определить время в камере и не может считать. Кицунэ, кажется, становится всё более пугливой, и каждый раз, когда она пытается заговорить, она уходит как только её зовёт голос. Вместо этого Чуя научился читать сигналы её хвоста. Только благодаря ей он может определить, что дни проходят. Она указывает хвостом на определённые места, чтобы определить время, и он благодарен, что говорить с помощью хвоста — это универсальная фишка кицунэ. Он не уверен, что Дазай вообще понимает, что она говорит, просто знает, что она хотя бы общается. Айя очень похожа на Чую. Она молода, как и Чуя. Она пуглива и вздрагивает от каждого звука. Она открыта со страхом на лице, но её глаза смотрят расчётливо, когда она подписывает контракт. Он видит, что она умна, но травмирована и сломлена. Он может только представить, как прекрасно она выглядела бы среди цветов и друзей, открыто смеясь с широко раскрытыми глазами и выражением лица. Её хвост и уши радостно подняты, а не опущены и не дрожат от постоянного страха. Он чувствует, что всё больше и больше привязывается к девочке, и Дазай, кажется, тоже расслабляется при виде её лица. Он смотрит на парня рядом с ним. За время, проведённое в этой камере, они мало говорили о чувствах. Они слегка препирались то тут, то там, но не как враги, а как друзья или даже больше. Они обнимают друг друга, когда спят, боясь, что их унесёт течением и появится бог. Они держатся за руки, когда бодрствуют и иногда считают трещины на потолке. Оставаться с ним наедине не так уж и плохо, как думал Чуя. Это почти безмятежно, учитывая, где они находятся. Чуя наблюдал за закрытыми глазами и ленивой позой Дазая, прислонившегося к стене и заложив одну руку за голову, а другую положив на ладонь Чуи. Когда Дазай открывает глаза, их взгляды встречаются. Он не отводит взгляда. Дазай наблюдает, как синева плывёт в других глазах и улыбается. — Ты много смотришь, — говорит он, отрываясь и снова закрывая глаза. — А я не могу? — тихо спрашивает Чуя. Дазай заметил, что лис был мягким. Тошнотворно мягким. Он думает, что это из-за кошмаров, которые он видит, находясь в камере. Дазай может представить, на что это может быть похоже, но не на самом деле, он никогда не думал о своих эмоциях. Он отметил их, но пропустил, толкнув вниз. Он в основном оцепенел и не переживает заново эмоции, которые испытывал в определённый момент. Репрессии стали его лучшим другом. Но Дазаю нравится, что Чуя держит свои эмоции при себе. Сдерживает слёзы в глазах. Сохраняет свой голос мягким. — Если ты признаешь, насколько я красив, то можешь… — Отвали, дерьмовый Дазай, — Дазай усмехается. Он никогда не устанет от оскорблений, он любит их почти больше, чем комплименты. Это нечто, предназначенное только для них. — Хм, говорит чиби, который постоянно пялится на меня. — Дазаю нравится сердитое ворчание, которое он получает от рыжего. Дазай собирается заговорить, когда чувствует, как что-то мягко прижимается к его груди. Его глаза резко открываются и он видит, что на нём лежит пух. Тошнотворно мягкий. Он сдерживает вздох и снова закрывает глаза. Его сердце бешено колотится. Его лёгкие сжимаются. Его глаза горят, и он чувствует это. Он чувствует себя из-за Чуи, и это обжигает. Иногда это больно и страшно, но это так тепло и мягко, и это так приятно. Это заставляет его чувствовать. Дазай мог бы плакать, если бы у него не было обезвоживания, думает он. Он позволяет улыбке скользнуть по его лицу и проводит пальцами по рыжим волосам. Когда Айя приходит на день, Дазай следит за её сигналами. Чуя спит, поэтому он не может их прочитать, но Дазай думает, что начинает понимать. Один хвост наклонился влево, а другой — прямо под ним. Положение солнца будет в полдень в соответствии с диаграммой. Он одарил кицунэ улыбкой, и она улыбнулась в ответ. Он гордился собой за то, что всё сделал правильно. Она поклонилась и ушла, а Дазай наблюдал, как хвосты подпрыгивают чуть сильнее, чем когда она вошла. Девушка определённо выросла на Чуе, и Дазай думает, что она тоже растёт на нём. Она умна и он может уважать это, особенно со стороны её окружения. Она также открыто выражает свои чувства, что не очень хорошо для её окружения, но это очень утешительно после всего, через что, как он может себе представить, она прошла. Она напоминает ему Чую и немного его самого. Почти как идеальное сочетание. Её волосы рыжие, но темнее, чем у Чуи. Её глаза темно-синие, как у Чуи, с оттенком рыжеватого, как у Дазая. Дазай почти думает, что, возможно, в какой-то момент их жизни у них был тайный ребёнок, но быстро отбрасывает эту невозможную мысль. Дазаю на мгновение приходит в голову мысль о том, что у Чуи и Дазая будет ребёнок. Усыновление дочери. Временами Кёка почти чувствовала себя таковой, но она была больше похожа на сестру, чем на ребёнка. Дазай надеялся, что, где бы она ни была, о ней хорошо заботятся. Проходит день и Айя приходит, чтобы принести им еду, но что-то кажется другим. Она с громким стуком роняет тарелку и хватается за воротник на шее, хрипит, её тело сотрясается. Дазай и Чуя встревоженно встают, Дазай крепко держит Чую за запястье. Шелковистые чёрные крылья появляются в поле зрения за пределами их камеры с улыбкой, глаза тэнгу игнорируют кицунэ, которая теперь трясётся на полу: — На вас двоих действительно приятно смотреть: мой собственный фан-сервис, — Чуя борется с дрожью от того, как Фёдор оглядывает его с ног до головы. — Чего ты хочешь? И что ты с ней сделал? — Чуя лает. Ухмылка Фёдора становится шире. — Арахабаки, конечно, — мурлычет он. — Ты его не получишь. — Я так и сделаю, мне нужно заключить сделку. Твой спутник может уйти живым, если ты сдашься, я даже отпущу твою сестру и не убью Коё, — Фёдор игнорирует содрогающуюся у его ног девушку. Его крылья не двигаются со своего места, покоясь на спине. — Отказано, — на этот раз говорит Дазай, и Чуя, хотя и удивлён. — В любом случае, Кёки здесь нет. — Чуя видит, как глаза Дазая смотрят на девушку на полу, по-видимому, обдумывая множество ситуаций и выходов из них. — Ой, как ты мог догадаться? — Фёдор говорит медленно, растягивая слова, как будто у него есть всё время в мире. — Рутина охранников: этого недостаточно, чтобы держать двух заключённых на расстоянии. Ты бросил её где-то в лесу и использовал как приманку, когда она была тебе нужна, — О, я боюсь, ты умнее, чем я думал, ты нашёл себе хранителя, Чуя-кун, — Чуя снова перевёл взгляд на русского и свирепо посмотрел на него. — Что ты с ней сделал? — О, с ней? — Фёдор говорит так беспечно, что Чую тошнит. — Она в шоке от ошейника. Я понял, что ваш маленький хвост подаёт сигналы, которые вы двое подавали, так что она наказана. Я бы отрезал ей хвосты, если бы это не снизило её стоимость. Но её продают через неделю, так что у меня нет времени ждать, пока они отрастут снова… — Ты ублюдок! — Чуя почувствовал жужжание под кожей. Он горел и единственное, что удерживало его в здравом уме, была прохлада руки Дазая. — Значит, тебе не всё равно, что будет с девушкой. Я так и думал, — вздрогнул Чуя. Всё это время это была ловушка. Он почувствовал, как Дазай ощетинился рядом с ним, и понял, что он, вероятно, уже знал это, а значит, что единственный вариант, который у них был, попасть в ловушку. Если бы Чуя был хотя бы наполовину так умён, как Дазай, он мог бы придумать, к чему это приведёт, но всё, о чем он мог думать, — это желание врезать по ухмылке русского. — Хм, может быть, нам следует предложить новую сделку. Ты видишь, я действительно хочу, чтобы этот бог вышел из тебя, а ты хочешь жить. Я предполагаю. К сожалению, я не думаю, что это возможно, но ты мог бы обменять свою жизнь на её. Освободи своего бога и ты дашь свободу девушке и своему возлюбленному. — Чуя почувствовал, как хватка Дазая усилилась на его запястье. — Хотя, конечно, я мог бы просто убить её здесь, — руки Фёдора потянули за волосы юную (не старше 7 лет) кицунэ, таща вверх, её глаза широко раскрыты и блестят от проливающихся слёз; Чуя мог видеть, что другого выбора не будет. Если бы он был умён, возможно, он смог бы найти лучшее решение. Если бы он был умён, возможно, он смог бы найти способ спасти их всех. Если бы он был умён, возможно, он бы не высвободился из хватки Дазая на своём запястье. Если бы он был умён, возможно, он не стал бы срывать решетки камер с их места, основательно врытого в землю. Если бы он был умён, может быть, на его коже и лице не было бы смолы и огня. Если бы он был умён, возможно, он смог бы осознать ощущение большего количества хвостов, чем просто один. Если бы он был умён, возможно, он бы заметил ухмылку на лице крысы и крик Дазая. Но опять же, быть умным было делом Дазая и его место было выбивать вечно любящее дерьмо из лица этого ублюдка перед ним. Он должен был знать, что это будет не так просто, даже с Арахабаки, проникающим в его кровь. Звук леденящего кровь вопля соответствовал звуку, с которым половина здания была разорвана на части. Белые глаза Чуи соединились с глазами кроваво-красного цвета, глазами зверя между драконом и белым тигром, который сбросил чёрные грубые крылья. Зверь, сотворенный Богом.