розовый сон

В одной небольшой деревеньке, каждое лето в которой было розовым, приносило в жизнь обитателей своей нежной природой новые краски. Небо было таким голубым, по-настоящему сапфировым, цветочные поляны пестрели яркими красками, это был подарок природы, которую сохранили местные заботливые жители. Каждый в этом месте знал друг друга, можно было прогуливаясь на улицах встретить добрых старых знакомых, которые рады были поддержать непринужденную беседу. В горах природа была такой ласковой, драгоценной и по тому хрупкой, по истине волшебной, кристально чистые реки и горные озера отражали в себе высокие березы, редчайшие цветы, которым уже не было названия. Местные ласково называли разноцветный цветочек семицветиком, да во всей вселенной он был такой один. Такой же прекрасный, красочный и переливающийся всеми оттенками на свете был Ли Минхо. От того и одинокий, что было в порядке вещей для такого особенного, дивного, цветочного мальчика как он. Только самого чарующего принца никогда и не спрашивали, чего хочет он сам, потому что в жизни его все должно было быть замечательно. До поры до времени Минхо и сам не жаловался, он в гармонии с собой и природой находил умиротворение, он знал обрамлявшие деревню горы лучше чем кто-либо другой. Минхо разговаривал с птицами, никто не мог, и только он один понимал лесных зверюшек лучше всех на свете. Только Ли Минхо чувствовал шуршание реки, лёгкие крылья бабочек, которые светом софитов указывали ему ранним утром дорогу до дома, слышал тихие отдаленные голоса фей, спорящих о вечном и насущном. И вы не подумайте, феи ему совсем не нравились, они были неописуемо прекрасны, но так капризны, рассеянны и сердиты, что иметь с ними дело у маленького Минхо не было ни малейшего желания. Но самое изумительное и чудное Ли Минхо находил в своих снах. Они были цветастее, ярче, настоящий мир блек своими красками на фоне каждой незабываемой картины, в которую мальчик попадал любой ночью. И самым драгоценным было то, что это был его личный мир, в котором он с раннего детства наводил свои порядки, в его собственном уютном уголке было все так, как ему хотелось, и никак иначе быть не могло. В его крохотном мире феи были не менее благолепны, но их тоненькие голоса Минхо разобрать не мог, только мальчик знал, что они добрее, робее и за многие годы стали для него родными. И Минхо никогда не мог подумать, что его покой может быть нарушен, что даже в собственные сноведения проберется посторонний человек из широкого общества, которое Ли Минхо было так чуждо и неприятно. Но как бы ни казалось, этот самый человек принес в его жизнь новое чувство, которое завязывалось медленно, ощущалось осторожно и боязливо, но так крепко затянулось со временем, что сомнений в том, что одинокий Минхо нашел себя, обрёл свой дом уже не оставалось. Однажды на поляне, на которую Минхо приходил в каждом своем сне, что-то изменилось. Где-то по пути трава так была примята, как он никогда не сделал бы, в воздухе ощущалось присутствие кого-то нового, чего-то совсем неожидаемого от этого места, которое Минхо слепил своим сознанием по крохотным кусочкам и голубым осколкам. И действительно, привычное ясное небо клонилось к закату, на прозрачном еще небосводе виднелись яркие звёзды, которые обязательно были разноцветными, потому что так не скучно. Над головой словно повисло на маленькой гирлянде облако сахарной клубнично-черничной ваты, которую Минхо пробовал когда-то в парке развлечений. А впереди виднелась беседка, в которой маленький зажженый лиловый огонек был виден издалека. Минхо не испугался, ему не стало страшно, интерес к новому человеку из сна был выше, чем привычный дискомфорт от общения с людьми. Его маленький мир не мог впустить в себя плохого человека, скорее, тот был настолько же небесным как и сам Минхо, от чего что-то перепуталось. А было ли это плохо? Голубая беседка расписанная белыми облаками заросла волшебными цветами, которых Минхо к удивлению ещё не довелось видеть. Может, они были отражением души нового приятеля, потому что были так просты, воздушны, хрупки, но на свету переливались перламутрово и ново, сердце обволакивало мягко и защищало. — Привет! — Позвал счастливый голос, где лиловый свет тепло озарял изящную фигуру юноши, на голове которого цветочный венок из самых обычных ромашек выглядел правильнее всего на свете. — Привет. — Ответил Минхо немного мешкая на высоком пороге беседки. — Я принес для тебя плед, потому что знал, что редко когда ты уходишь за светло, но мне казалось, что ты мерзнешь. Садись! У меня для тебя и чай есть, такой необычный-необычный, с лепестками белых роз и черешни! — Сейчас удалось лучше рассмотреть незнакомца, он был таким красивым, по-детски доброе ясное личико выражало на себе всегда только самые искренние эмоции, который новоиспеченный друг никогда не стал бы прятать в себе, в этом Минхо был уверен. Если бы у него спросили, как выглядит любовь, то сейчас бы без сомнений в его памяти всплыл бы этот лучезарный мальчишка. Он почему-то вслелял такое доверие и спокойствие, которые Ли Минхо ещё никогда не чувствовал, и ему стало так интересно. Он молча позволил укрыть себя мягким пледом, чего никому и никогда не разрешал, взял в руки слепленную вручную чашку нежного кремового цвета с аккуратными фигурками мухоморов на ней. В руках солнечного мальчика была такая же сделанная им же самим кружка, приятного зелёного цвета с подсолнухами. Минхо сейчас чувствовал себя тем самым подсолнухом, которому хотелось тянуться к свету, слепо доверяя, не боясь обжечься. — Я Ли Минхо. — Коротко представился парень, избегая неловкости в тишине, потому что обязательным посчитал сказать свое имя, каким бы необычным оно для японцев ни было. — Вот как, а я не знал твоего имени до сих пор, забыл, хотя встретиться хотел ещё очень давно. — Вот как? — Переспросил Минхо, когда понял, что парень говорит на родном корейском. — А твое имя как? — Да это совсем и не важно. — Ответил мальчик небесно улыбаясь, а на губах смехом отражались звезды. Они долго молчали, просто наблюдая и слушая природу. Минхо совсем не хотел спрашивать. Ему это казалось и не важным, если бы люди могли сами выбирать для себя имя, отражающее сердце, то он обязательно бы настоял. Парень откуда-то достал токпокки и протянул деревянную коробочку Ли Минхо, которому они казались неправильно сладкими на вкус, что называть их токпокки было бы совсем не по правде, но они пришлись очень даже неплохими и стоило признать, что мальчик вполне мог бы запатентовать рецепт как новое блюдо. — Как ты попал в мой сон? — Спросил Минхо. — Что? — В ответ парень в непонимании приподнял бровь. — А я думал это мой сон. — Вот как? И Минхо не понял, когда чужая голова удобно устроилась на его плече, а на пальцах правой руки появились красивые колечки из бисера, да на запястье фиалковая фенечка с бусинкой цветочком и белым котиком на завязке. Чувствовалось все таким правильным, не хотелось уходить, понятие времени словно совсем ускользнуло из мыслей, но уже была пора прощаться, потому что сны никогда не длятся вечно. — Так как мне все же звать тебя? — А как тебе больше нравится? — Мне бы все же хотелось узнать твое имя. — Когда-нибудь. — До встречи? — Конечно. — Ответил солнечный мальчик отражая в своей улыбке яркий свет в глазах Минхо, так же быстро исчезая, как утренняя роса на полевых цветах и шуршащие пчелы. Минхо проснулся немного позже, чем обычно, он уже опаздал на первые два урока в школе и желания идти туда не было совсем. Стенки желудка щекочут бархатные крылья бабочек, он редко когда просыпался и чувствовал себя так чудно, хотелось сделать много-много за сегодня, устроить одинокий пикник на верхушке поляны в горах, искупаться в холодном источнике, найти новый камень в пещерных сводах и обязательно драгоценный. На душе было лёгкое приятное беспокойство, у него впервые появился друг, да ещё и такой замечательный. Мальчик из сна, которого Минхо себе по умолчанию в сердце записал как Сон или ему хотелось звать его Бельчонком, потому что тот ну так был на него похож, что отрицать забавное сходство с этим милым зверьком Ли никак не мог. На его губах играла лёгкая полуулыбка, сцеловать которую могли только нежные неуловимые лепестки-крылышки лесных фей. Юноша быстро поднялся с кровати, почти сразу на ходу натягивая на голое тело вязаный кардиган розовый с вышитыми на нем клубничками. Было как-то все равно на жаркую погоду на улице, так было уютно, тепло и солнечно ещё и на сердце у маленького для мира Ли Минхо. Он вышел во внутренний двор на небольшую террасу, удобно устроившись в мягком кресле качалке, напротив которого висел расписанный самим же Минхо японский фонарь гифу. Перед ним стоял холст на котором прекрасная картина из сна была не закончена, оставались детали, но Минхо решительно убрал её в сторону и достав новую палитру и холст уставившись в небо начал вспоминать. Странно, но сон запомнился гораздо лучше всех остальных, такой яркий и четкий, и лицо юноши перед ним тоже в воспоминаниях оставалось отчётливым. И Ли Минхо взяв краски в руки начал рисовать сказку. День пролетел незаметно, а картина была уже почти окончена, как Минхо принял решение приготовив себе бенто подняться на гору с пледом и книжкой японского классика, чтобы немного привести в порядок мысли. Весь день в его голову не лезло совершенно никаких идей, а вопросов накопилось с горой, хотелось о стольком расспросить мальчика из сноведения, но времени у них было мало совсем. Погода была замечательной. На мятом клочке бумажки которая оказалась в кармане неосознанно Ли вырисовал портрет, при чётком взгляде на который в расплывчатых линиях черного уголька угадывались знакомые черты лица юноши облачного, красивого и изящного, уже такого знакомого. И Минхо закрывает глаза по возвращению домой, проваливаясь в глубокий сон. Он с волнением и лёгкостью в голове и на душе бежит по знакомым тропинкам, скорее, быстрее, совершенно не уставая до того самого цветочного холмика. И в этот раз что-то изменилось, солнце светило так ярко, как Минхо никогда не видел, птицы щебетали красиво и приветливо новую песню, как Минхо никогда не слышал. А небосвод и белые тяжёлые облака были так необычны, словно небожитель вот вот зацепившись по неосторожности, упадет в их сон. — Привет! Куда ты так торопишься? — Счастливо улыбаясь поинтересовался Бельчонок. — К тебе. — Завороженно на одном дыхании тихо ответил Минхо. Так тихо, словно их кто-то мог слышать, но ему не хотелось расточить слова по пусту и даже если их могли слышать одни лишь феи. Бельчонок звонко рассмеялся в ответ, отображая в себе все розовое мгновение, золото детства, которое Минхо давно упустил из рук, отчаянно протянув ладони к небу, не зная, к чему его ведёт судьба. — А я знал, что ты будешь спешить, и ждал тебя. — Ты ведь тоже о многом хочешь спросить меня и по тому тоже торопился. — Вовсе не правда. — По юношески наигранно и так по детски невинно парень надул пухлые губки и щёчки, совершенно не скрывая искреннего счастья и досады от того, что момент не может длиться вечно. — Совсем разные носки нынче новая мода? — Ответом ему стал звонкий смех, разнесшийся далеко по округе, отголосками оставаясь, застыв и запомнившись в сердце Минхо навечно. В котором все сильнее растекалась новая любовь, теплом и светом проникая в маленькие трещины, покрываясь блёстками. На этот раз в руках Бельчонка оказалась коробочка с печеньем. Минхо никогда не приносил в свои сны еду, а Бельчонок словно совсем не мог сидеть спокойно и старался занять себя чем-то всегда. Вот и сейчас он открывал коробочку, приговаривая, что ещё днём не сдержался и открыл свое любимое печенье, но уверял в том, что съел всего одну штучку. Когда же Минхо заглянул в нее, то к собственному удивлению обнаружил, что все печеньки в разноцветных блестках. Вопросов о том, можно ли это есть и не отравиться, задать не получилось, потому что мальчик из сна уже протянул ему в руки кружечку с мухоморами и заботливо подув всунул печеньку. — Это мои любимые, они клубничные, прямо как ты! Попробуй! Правда-правда вкусные, пусть тебя не смущает наличие разноцветного глиттера в коробочке. Я, правда, случайно рассыпал его внутрь, когда хотел насыпать блёстки на картинку. И печенье оказалось, не соврать, действительно очень-очень вкусным. Минхо наелся, как ему казалось, больше глиттером, но это его совершенно не расстраивало. В какой-то момент их беседу прервали бабочки, стая бабочек, если такое можно увидеть, когда в их собственном мире возможно было все, окружила прислушавшихся мальчиков. Было слышно, как хрустальные крылышки их подрагивают и шуршат, создавая чарующую мелодию шепотом не способную уловиться сознанием. Так же быстро, как на смену дня приходит ночь, заканчивается школьная перемена, проносится лето, так же исчезало и их время. Минхо чувствовал, что пора пришла уходить, поэтому ласково положив руку на колено Бельчонка перевел внимательный взгляд того на себя. — Мне уже пора уходить, кажется. — А. — Немного погодя, выдерживая наполненную лёгкой грустью паузу, он продолжил. — Тогда ладно. До встречи? — Мм. — Коротко кивнул Минхо. Они оба вышли из беседки и направились вниз по поляне, и когда Ли отошёл уже чжанов на пять, то обернулся к замедлившему шаг Бельчонку. — Мы ведь с тобой друзья? — Теплая улыбка была молчаливым ответом, за ненадобностью других слов, ведь они оба все понимали, и было так сложно, что найти резонной причины вешать ярлыки друг на друга не было. — Тогда назови мне свое имя. Поднявшийся прохладный озорной ветерок приятно играл с волосами, запуская ладони в затылок и под одежду, опуская на глаза отросшую челку. Между ними было всего навсего пять чжанов. Минхо на плечо села небольшая белая голубка, появившаяся из неоткуда, либо же никто не замечал ее присутствия ранее. Она клювом аккуратно оттянула растянутую футболку мальчика, она звала за собой. — Джисон. — Наконец-то ты назвал мне свое имя. Надо же, совсем как сон... Минхо тяжело смог открыть глаза, голова расскалывалась, на часах было шесть часов пятьдесят девять минут утра ровно, а за окном штормило и за пеленой проливного дождя не разобрать было и свет фонаря гифу в саду. Первым делом пошатываясь парень нашарил под столом листок бумажки, дрожащими руками записав на нем одним грифелем от карандаша имя, которое он так желал помнить. — Джисон.. Джисон. Теперь все будет чуточку и немного попроще. — Минхо улыбался, а по щекам его почему-то катились слезы, разбиваясь на деревянном полу они глухим звоном слышны были, как и стук дождевых капель по окнам. Минхо жил обычной жизнью особенного мальчика почему-то, и как часто случалось, тоской пропитывалось все. Пожелтевшие страницы книг, зубная щётка в старом деревянном стакане, зачитанные до дыр письма и даже альбомы с картинками. Но Минхо никогда не было тяжело, потому что он не умел жить по другому, а когда в его жизни появился Джисон, пусть и оставаясь во снах мгновением, не длящимся вечно, стало трудно не замечать своего отличия от других людей. С Джисоном хотелось познакомиться ближе, обнять, подарить вкус настоящего клубничного печенья которое Минхо старался приготовить уже несколько дней сам, и правда, получалось все лучше с каждым разом. Хотелось парные фенечки, обручальные колечки из сушек и бисера, бусы цветных макарон и любимые детские конфетки разноцветные, такие вкусные, которые зачастую имели на своей верёвочке циферблат или подвеску, если то не браслет, а ожерелье, которые были самым-самым вкусным. И время пролетало незаметно, а в мире Джисона и Минхо появлялось все больше новых вещей, которые создавали они сами, вместе. Оба узнали друг о друге столько, сколько никто никогда о другом человеке знать не мог бы. Джисон светился от счастья снаружи, но в душе у него было бурное беспокойство, а спокойный внешне Минхо был самым счастливым на планете человеком благодаря мальчику из сна. Их отношения были такими, что, казалось, стоит протянуть руку к небу и обязательно дотронешься облаков. Но однажды Джисон не появился на той самой поляне, и как бы Ли не искал его, нигде не мог найти даже маленького следа его присутствия. Воздух стал лёгким, ощущалось болью горькое одиночество, а погода во снах все так же была пасмурной, как на душе и в сердце, как на улицах реальности. И Минхо по настоящему стало очень грустно. Так грустно, что во сне, никогда не длящимся вечно, теперь от прежде правильного одиночества осталась лишь досада и обида, да горькое волнение. Джисон пропал, он не приходил больше в сны Минхо, исчезнув и стерев себя из памяти, он остался временем в картинах, которых Минхо нарисовал уже с десяток. Но сейчас не было вдохновения рисовать что-то помимо черных квадратов, либо же часто в тщетных попытках скоротать длящееся бесконечно настоящее, Минхо от руки чертил сеточку на бумаге пером и тушью темной. За окном была непогода. Занятия в школе отменили, но уже в ближайшие дни должно было как-то распогодиться, предстояло вернуться в душный класс. Засыпая, Минхо каждый день лелеял надежду увидеть, услышать, почувствовать. Яркое дневное небо с мерцающими звёздами на нем, солнцем да луной, которые в их правильном мире всегда были рядом и шли друг за другом след в след шагая. Но была лишь серая пустота, увядшие на их облачной беседке пионы, как выяснилось со слов Джисона, и вовсе затихшие шелестящие голоса других обитателей уже не такой как прежде волшебной страны грез. Минхо просыпался и плакал. Но он не терял веры в Джисона, на чем держались все последние его силы, потому что Минхо знал, что тот обязательно-обязательно вернется, потому что не мог уйти не попрощавшись. Его Сон не мог исчезнуть уж совсем и навсегда, потому что для Минхо это было таким неправильным, и он знал Джисона, Джисон так бы тоже никогда не поступил. Но счёт шел уже на месяца, и приходилось мириться с действительностью, какой бы ужасающе пугающей да отвратительной она не была. Минхо успел за это время надумать себе таких кошмаров, вплоть до того, что мальчиком из сна оказалась сказка, придуманная самим же Ли окончательно свихнувшимся. Но юноша отбрасывал эту мысль так далеко, насколько его только могло хватать, а сам же Минхо повиснув на одной соломинке, над гнедущей алым пропастью, держался за нее из последних сил, утопающий. Спасение утопающих дело рук самих утопающих, не правда ли? Хотелось верить в обратное и ждать своего человека, что протянет спасательный круг, пусть надувной и голубой прозрачный, с блёстками и звёздочками, а может совсем детский и маленький с принцессами Диснея, но в манере самого Джисона. Хотя, тот бы наверное кинул не надутые нарукавники. Но обязательно бы прыгнул в бездну к Минхо с самым позитивным настроем, даже если бы оба они утонули. А пока что тонул один Минхо, старательно удерживаясь на плаву и глотая ртом жадно воздух, не крича о помощи вовсе, потому что ни один утопающий не станет орать во все горло о том, что скоро умрет захлебнувшись. Захлебывался Минхо в слезах собственных, в них же скрываясь от общества, выдавав за действительность улыбку скромную, почти такую же, как и когда-то прежде. Только уже больше совсем не мечтательную и нежную, а надломанную, кривую, с колющими осколками стеклянной фрески на себе. И пришлось вернуться в школу. Первые несколько дней после возобновившихся занятий Минхо благополучно пропустил, он считал, что все останется прежним, но что-то сильно изменилось и поведение одногруппников настораживало. Они приветствовали Минхо не так пылко и счастливо, как обычно встречали радужного Ли, всегда приносившего в класс по таким событиям и после каникул новый волшебно искрившийся цветочек в горшочке. Он всегда поливал их сам, горной водой, по тому искренне считал, что растениям так нравится и будет лучше. Ребята шептались о чем-то, что Минхо разобрать не мог, пока девочка сплетница сидящая позади по обыкновению, разъяснила все доходчиво, понятно и не лишив подробностей. Оказалось, что их учительница ушла в декрет, и теперь некоторые предметы вовсе преподавать какое-то время не будут, за не хваткой персонала, а на такие как биологию и историю будет приглашен новый преподаватель, по слухам молодой красивый иностранец. Вот из-за чего вся шумиха и была. Минхо тут же потерял интерес к происходящему, прекратив прислушиваться к громким разговорам и спорам, заняв себя изучением печального вида из окна, который он по памяти в картине мог нарисовать с точностью до малейших трещин на оконной раме. Прозвенел звонок на урок, в класс вошёл юноша, которого бесстыдно обсуждали всю перемену, все замерли завороженно, а Минхо выронил из задрожавших рук тетради. На его лице отразилась странная смесь эмоций, от недоверия и отвращения, готовый разрыдаться на месте Минхо граничил с восторгом и вожделением. Знакомый звонкий голос, который Минхо совсем не мог забыть, наполненный смешной для Ли серьёзностью, привыкшего в непринужденной обстановке смеяться над глупо чихнувшей лягушкой, да и обо всем на свете забавным. — Здравствуйте, ребята! Моё имя Питер, я буду вести у вас биологию и историю Японии какое-то время. Я так же.. — Минхо не слушал дальше, пульс кромко по ушам бил, бух-бух-бух, заглушая чужие голоса. Сердце знало и велело, оно видело и чувствовало, что это Джисон, тот самый Сон, ускользнувший суток дцать назад. Вот только представившийся Питером Джисон, задержав на Ли Минхо взгляд, совсем его не узнал. Ярких искр не было в глазах, улыбка собиралась по осколкам звёзд из памяти, но совсем не похожая на ту искреннюю любовь, опалившую в одну ночь сердце светом. Ушатом ледяной воды обрушились безразличные слова учителя на беззащитного, потерянного, глотавшего последний воздух уже захлебывавшегося черной жидкостью Минхо. — Ну, грустный мальчик, сидящий у окна, скажешь мне свое имя? Раньше мы с тобой не виделись. Ты, болел, наверное. Как имя твое будет? — Минхо перестал дышать. Изо рта и звука не шло, а слезы комом подымаясь из под дыха ещё более тому препятствовали. — Рино. — Хрипло, гнусно, противно для самого себя. Он не смог сказать другого. Того, что стоило бы. На секунду показалось, что Джисон задержал свой взгляд на нем, внимательно уцепившийся в черты лица и заглянув в душу старательно выискивал что-то драгоценное, но ничего в особенном Минхо уже не оставалось чарующего. Того загадочного волшебства, поразившей Джисона необычности, Минхо, которого тот так полюбил уже больше не осталось. Разве что в воспоминаниях и снах, которые теперь уже могли на счёт идти в бесконечность. Ли Минхо чувствовал, как падает и разбивается, но сдержанный смех Джисона возвращал его обратно. В конце концов стоило постараться успокоить себя, ведь все вовсе не было так плохо, верно? Можно же просто подойти, сказать, да зажить счастливо разрешив все свои внутренние и общие проблемы. Но было ли все так просто для самого потерянного Ли Минхо. Который больше не был розовым клубничным, его вишнёвые сны забылись, Семицветики завяли утратив все волшебство в себе, оставалась звенящая пустота, картины, лишеные смысла, и пропитанные тоской пожелтевшие страницы книги Гоголя, лежащей на парте недочитанной на середине рассказа. — Рино, тебе нравится русская литература? Вот волшебно, мне тоже. — Голос вырывал последние силы на внимание, которое растрачивало энергию на слишком большой процент за малое количество времени, но по иному Ли не мог. — Однажды я советовал своему другу как раз эту книгу. — Как жаль, что он не сможет рассказать, понравилась она ему или нет. — М? Откуда ты знаешь? — Прозвенел звонок, Минхо не оборачиваясь уверенно направился к выходу из класса, рукав кардигана приложив изнанкой к щеке. Потому что с внешней стороны он был уже совсем мокрый от слез. Сейчас Минхо совсем не хотел возвращаться домой, он бежал изо всех сил, чувствуя, как грудную клетку сжимает больно, а сердце вот вот выскочит из горла, задыхаясь, он продолжал бежать поскальзываясь на мокрой плитке дорожек. Было так дождливо, но мальчик ни сколько не промок, все капли, казалось, падали мимо него, остерегаясь, все мысли развеял холодный ветер. Минхо долго стоял на высоком мосту, пролегающим над пропостью, бесцельно вслушиваясь в бурные бегущие потоки горной речушки, с приливом вышедшей из берегов и в дали заканчивающейся водопадом. Возвращался домой юноша медленным неровным шагом, уже промокший до нитки, потому что им было принято решение спуститься с моста по опасному склону и помочить руки, а когда потоком воды сбило с ног и отнесло на несколько метров к берегу, было не страшно, а обидно. Минхо вспомнил историю, когда в древности войску приказали палками бить море, чтобы наказать Посейдона за шторм, которым унесло построенный правителем для военных действий и быстрой переправы мост. Каково же было удивление, когда на пороге его дома оказался Джисон, весь такой же мокрый от дождя, только сильно замёрзший, его губы посинели от холода, а сам юноша старался согреться переминаясь с ноги на ногу. Минхо замер, Хан его точно не мог его узнать, тогда зачем же пришел сюда и ждал Ли так долго? — П-привет! Я видел, как ты ушел не по направлению к своему дому, и р-решил подождать тебя. Ты казался т-таким грустным, и я.. Минхо молча отворил входную дверь, пропуская Джисона, ничего ему не отвечая вынес полотенце, заботливо вытерев волосы, пока Джисон потеряв дар речи от шока ему тоже ничего не говорил больше. — Держи, сухая одежда. Можешь переодеться в ванной, я пока сделаю чай. — Отстранено сухо из другой комнаты пояснил Ли, поставив на плиту чайник. В голове у Джисона было множество вопросов, главный из которых о дружеском тоне Рино, не обращавшегося к нему в уважительном тоне, как к педагогу. Да, Джисон был старше всего на пару лет, так как Ли заканчивал одиннадцатый класс, но совершеннолетним все ещё не был. — Спасибо большое. Я пришел спросить о твоем самочувствии, ты пропустил достаточно занятий в школе, чтобы вызвать беспокойство у учителей. Ещё мне показалось, что ты очень испугался меня по какой-то причине, я правда не хотел бы с тобой плохих отношений, Рино. — Джисон не отказался от цветочного чая, предложенным Минхо, присев за кухонный стол с вниманием ждал ответа сидящего на против юноши, потупившего взгляд в пол. — И я понимаю, что мы с тобой почти ровесники, но я все же являюсь сейчас твоим школьным учителем, так что не мог бы ты.. — Не мог бы что? — Хриплым голосом тихо в звенящей тишине перебил Ли. — Джисон, ты правда будешь делать вид, что мы с тобой не знакомы? Ты себе можешь представить, как я волновался все это время, что чувствовал, когда ты перестал приходить? Мне правда очень больно. — По щеке скатилась слеза, эмоции было трудно сдерживать, а обида взяла верх над поставленным барьером, так что хотелось высказать все. Джисон, казалось, выпал из реальности, стараясь переварить информацию и найти в своей памяти момент, в котором мог бы быть уже знакомым когда-либо с этим юношей. Но ничего не получалось. — Прости, я тебя не понял. И откуда ты знаешь мое имя? Я его точно не говорил и не писал нигде. — Джисон. — Минхо молча в отчаянии поднялся с места, поставил на стол коробку клубничного печенья и отошёл в другую комнату. Вернувшись в охапку с картинами, всеми, что смог унести, встал напротив и показал одну за другой дрожащими руками. Слезы градом катились по щекам, холсты попадали на пол, а реакцию Джисона увидеть не получилось. Тот молча вышел из-за стола, чувствовалось волнение, которое он испытывал, потому что неровными шагами подойдя сел рядом и приобнял за плечи. Пальцы на его руках подрагивали несильно. — Ты.. правда.. — Да, боже, Хан Джисон, почему ты так жестоко поступил. Я ждал тебя, а ты все не приходил, а я так волновался, но ты оказался таким же, как и все остальные. Джисон, уходи пожалуйста, я не могу тебя сейчас видеть. — Сквозь рыдания не своим голосом Минхо кричал, как и все его выворачивающееся наружу сознание. — Минхо, Минхо, пожалуйста, только послушай меня. Я не узнал тебя, правда не узнал, ты приходил в сон в возрасте десятилетнего мальчика, слышишь? Я думал, что найду тебя в этом городке, но совсем не знал, что ты старше. Поэтому и не узнал, когда увидел. Я очень рад нашей встречи, понимаешь? Я искал тебя все это время. — По щекам Джисона так же катились слезы, падая на пол с опущенной головы. Плечи Минхо крупно дрожали, но сам он молчал, плотно сомкнув тонкие губы. Когда Джисон притянул к себе, сильно сжав в объятиях, гладил по голове и успокаивал самыми тёплыми словами искренними в душу. Алый закат солнца из разошедшихся наконец туч робко проник в комнату, освещая мягко, обволакивая бережно и защищая. Постепенно успокаиваясь, Минхо начал рассказывать много-много, обо всем на свете. Дал попробовать клубничное печенье, отмечая блеск в глазах Джисона, стоило только завести разговор о еде. В этот раз блёстки были кондитерские, уплетать печенье можно было без опаски и в больших количествах, если, конечно, не бояться расстройства желудка. Но это уже совсем для них не было важным. Хан подарил тот самый браслетик, с котиком бусинкой на завязке, а у самого на запястье красовался такой же лиловый. Минхо подарил картины, расписанную им же самим красками для ткани красивую футболку, большую-большую, в которой могли бы поместиться они оба, но с таким красивым цветочным орнаментом и вышивкой. Джисон рассказывал о книгах, сидя на террасе в обнимку с Минхо под синим бархатным пледом, он зажёг фонарь гифу слабо осветивший в ночи их слившийся в один силуэт. — М, знаешь, Хо, мы ведь с тобой совершенно не такие, как все. — Минхо внимательно слушал, возразить хотелось, но он знал, что Джисон будет говорить о волшебном и правильном. — Ты так не похож на всех остальных людей. Совсем-совсем. Мы можем слышать, как шепчут и шуршат звёзды. — И Минхо прислушался. И действительно, яркие звезды, пусть не разноцветные, но такие живые, создавали волшебную мелодию космоса. Если вслушиваться, то в отдаленности возможным было уловить тоненький голосок розы, щебечущей о прекрасном, и её маленького одинокого грустного принца. А засыпая вместе на широкой кровати под одним теплым одеялом, Минхо держал Джисона за руку, зная, что они не смогут расстаться даже на ночь, ведя по тропинкам лесным продолжал не оконченный диалог, щуря глаза ослепляющим солнцем. Природа цвела, тяжёлые бутоны пуще распускались, лениво раскрывая свои лепестки, а роса хрустальным блеском отражала небесный свет и яркие шумящие звёзды. Волшебство завораживало, тая в себе нечто большее, что Джисон и Минхо не могли себе представить, но старались слушать и чувствовать. Вся поляна словно усеяна была драгоценными камнями, совершенно разными, блестящими и сияющими, белым золотом казались лепестки и стебли цветов перламутрово переливаясь. Подойдя к реке, Минхо в удивлении округлил глаза, посмотрев на смутившегося Джисона. — Эм.. Джисон-а. — Минхо присел на корточки, запустив руку в воду он зачерпнув горсть уставился на собственные ладони, всматриваясь в блестящие, гладкие, мягкие разноцветные камушки. — Скажи, а что случилось с нашей рекой? — Джисон вопросом явно не был озадачен, он со сложным вырожением лица промурчал себе что-то под нос, после чего с тяжёлым вздохом присел рядом вытянув ноги. — Понимаешь. Я рассыпал огромную пачку орбизов, потому что показалось, что это будет красиво. Но я немного перестарался, и.. — Минхо смеялся заливисто, ухватившись обеими руками за живот, он катался по траве и счастливо улыбался, Джисон ведь такой Джисон. Ну как можно рассыпать орбизы в речушку? Ну кто мог бы до такого додуматься? Ну, говоря честно, получилось и в правду красиво, но возможно немного не так, как Джисон того хотел. Тем не менее, река наполненная разноцветными желейными шариками выглядела забавно, и оправдать юношу было можно, хоть поступок Минхо и счёт за детскую глупость. Беседка осталась прежней, только пионы на ней приобрели розовато-голубой оттенок, иногда переходящий в фиалковый, а слышались они от части клубникой. Джисон принес много-много сладостей, по полу были разбросаны бусинки звёздочки, сердечки, в форме луны и солнца, совсем разные, не поскальзываться на них было сложной задачей. Сейчас все было прежним, теплым, любимым и спокойным, таким нежным и розовым цветочным, совсем как детство, которое Минхо упустил, но сейчас мог ярко и живо чувствовать подаренный ему Джисоном момент вечности. И крепче сжимая во сне чужую ладонь, новое завтра, в которое они шли вместе, сопровождаемые белоснежным шепотом звёзд, было счастливым и ярким, наполненным ценностью жизни. В которой Минхо больше не чувствовал себя одиноким, но по прежнему, хоть и по немногу другому, особенным.