wish we could have more time

Гельмут Земо ненавидит себя за это. В этом виновен только он, и ему так и хочется выкрикнуть: «Уничтожьте меня, мой разум, мои воспоминания. Сотрите все мои эмоции и чувства, они мне не нужны более». Гельмуту был нужен только он. Всё ещё нужен. Земо смотрит на него через стекло, хочет разбить его голыми кулаками, наплевав на боль, на кровь, которая будет стекать по его рукам, на осколки, врезающиеся в его кожу и такие обжигающие. Ему лишь хочется снова оказаться рядом с Джеймсом, прижаться лбом к его лбу, шепча нескончаемые «прости» и «не отпущу больше». Но он стоит за стеклом, с трудом сдерживая слёзы. Джеймс выглядит отстранённым, таким опустошённым, словно он и не человек более, а лишь оболочка. Взгляд направлен вперёд, впивается в воображаемую пустоту. Голубые глаза, ранее такие яркие и полные жизни, стеклянны, как у куклы. Гельмут вглядывается в его черты лица, одновременно родные и чужие. Снова ссадины на скуле и у виска, и отвращение к самому себе возрастает. Отвращение и вина душат его, но он, всё ещё живой и стойко держащийся, не смеет сдвинуться с места. – Доктор Земо. – слышит он за спиной уверенный голос, но не оборачивается. Джеймс сейчас важнее всего в мире. Его покалеченный, отстранённый Джеймс, ради которого он здесь. Ради которого он готов провести всю жизнь в этом ненавистном месте. – Нравится наш новый подопечный? Гельмут предпочитает не реагировать на это высказывание Пирса, отрицать его до последнего. Он предпочитает игнорировать усмешливые нотки в его речи. «Самодовольный мальчишка». – Почему я здесь? – спрашивает Земо, хотя уже заранее знает ответ на этот вопрос. Ему просто нужно убедиться, что он в ловушке. В ловушке, которая захлопнулась за его спиной в тот миг, как он рванул в то злосчастное австрийское село. Призрачная надежда затуманила ему разум, сделав рабом одного воспоминания. Одного маленького обещания: вернуть жетоны по возвращении. – Ты же всё понимаешь. – Александр резко хватает его за плечо, разворачивает к себе лицом. Гельмут хочет плюнуть в его надменное лицо, но образ Джеймса молит его успокоиться. – Он так по тебе скучал, в бреду повторял твоё имя. Твоё и мальчишки Роджерса. С ним-то всё ясно, но ты… Что, смог приручить его до того, как он вновь оказался у нас? – Тогда почему вы не избавились от меня, как обычно поступаете? – Гельмут бросает короткий взгляд на ладонь Пирса, всё ещё сжимающую его плечо, но тут же поднимает глаза, сталкиваясь с холодом серо-голубых глаз. – Обращаешься ко мне на «вы» после того, что было? Ох, Гельмут. – с наигранной грустью в голосе произносит Александр; рука невольно разжимает плечо собеседника, но всё ещё покоится на нём. – Мне жаль, что всё так закончилось. – Плевать я хотел на вашу жалость. И на вас. – из губ Земо вырывается тихий смешок, истерический. – Мне плевать, почему всё так произошло между нами. Я только хочу знать, почему страдать должен он, а не я. – на этих словах он оборачивается в сторону Барнса, но Пирс, грубо схватив его за подбородок, заставляет смотреть глаза в глаза. – А мне плевать на него, Гельмут. Ты бросил меня тогда, весь такой правильный мальчик, верящий, что может освободиться. Позволь предсказать твою судьбу: ты никогда не выберешься из Гидры, а он, твой милый Джеймс, совсем потеряет себя, забудет всё. Только ты будешь рядом, будешь видеть, как он становится марионеткой Гидры. Будешь наблюдать за любым изменением, которому он подвергнется. Ну же, скажи, как ты меня ненавидишь. – Я не опущусь до вашего уровня. Никогда. – Земо отталкивает его, но в этом действии нет ненависти. Есть только боль и желание уберечь Джеймса. Любой ценой.«Убить любого, кто ему навредит». – Хорошо, я всё понял. Кстати, я здесь, чтобы сообщить хорошую новость. Тебя назначили его куратором. Можешь вдоволь любоваться новой игрушкой. – с этими словами Александр Пирс удаляется, предварительно бросив короткую фразу охраннику. Тот проследовал к камере Барнса, разблокировал дверь. – Можешь поговорить с ним. – хохотнул мужчина. – Всё равно у него после процедур мозги как рагу. Гельмут тут же рвётся в камеру, подбегает к Джеймсу, касается подушечками пальцев кожи около ссадин. – Джеймс. – выдыхает он. – Мне так жаль. – Но Барнс так и сидит, опустив плечи, глаза смотрят в пустоту. – Mein liebes Herzchen, tut mir so leid. (1) Он знает, что Джеймс его не поймёт, но слова на родном немецком так и рвутся наружу вперемешку со слезами. –Гельм… Гельмут. – безэмоционально говорит тот, словно и не чувствует присутствие мужчины. – Да, я тут. – он падает на колени перед Джеймсом, встречается с ним взглядом. Голубые глаза затуманенные, но неизменно прекрасные. – Ты такой чудесный, Джеймс. Ты помнишь? – всхлипывает Земо, Но тот больше ничего не говорит, правая рука покоится на его колене. И Гельмут так больше не может: он всю жизнь пытался вырваться из этого дерьма, и всё привело к тому, что теперь он погрязнет в этом вновь. Ради того, чтобы видеть Джеймса. Он будет притворяться, обманывать, убивать только ради того, чтобы когда-нибудь снова увидеть глупую улыбку Барнса. – Ты не вернулся, поэтому я пришёл к тебе, Джеймс. Хорошо? – шепчет Гельмут, улыбаясь сквозь слёзы. – И я не уйду без тебя. – Док… – и Баки смотрит в карие глаза напротив. – Док? – Джеймс, ты меня слышишь?– тот лишь кивает; голубые глаза словно оживают, сияют ярче прежнего. Гельмут оставляет на его губах поцелуй. Губы сухие, потрескавшиеся, но это совсем не важно. Земо, окрылённый надеждой, опускается, прижимается к коленям Барнса, утыкается в них лицом, рыдает. Он чувствует руку Баки на затылке. Такую слабую, но тёплую, родную. И Джеймс, перебарывая дрожь в руке, приглаживает волосы Гельмута. –Хель. Мой Хель. – выдыхает Баки, и воздуха становится так мало, и он хочет разреветься. Прижать Гельмута к себе крепко-крепко и пролежать в его объятиях вечность. Воспоминания – осколки. Джеймс пытается собрать их воедино, но каких-то деталей паззла не хватает. Какие-то из них – размытые, полупрозрачные. Но образ Гельмута чёткий в его памяти, все фрагменты целы. Пока целы. – Поцелуешь меня ещё раз? – говорит Барнс; голова раскалывается от боли. – Поцелуй меня, Хель. – настойчиво говорит он. Голос всё ещё слабый, но в нём чувствуется уверенность. Гельмут поднимает голову, встречается взглядом с ним. Глаза жгут слёзы, но он приподнимается, чтобы их лица были на одном уровне. Он вытирает влагу с щёк, но слёзы так и льются, застилают ему обзор. – Пожалуйста, Хель. Я всё равно это забуду, как я забываю Стива, детство… – и Земо, шмыгая носом, дарит Джеймсу короткий поцелуй, сразу же отстраняясь. – Я не достоин тебя. Всё это из-за меня. – он хочет спрятаться, но оцепенение овладевает им. – Нет, это случайность. Поцелуй меня на прощание. – Барнс улыбается лишь уголком губ, и этого достаточно, чтобы Земо, прикрыв глаза, нежно, немного по-детски поцеловал его в нос и заключил в объятия. Рубаха Джеймса мокрая от слёз Гельмута, прильнувшего к нему, и Барнс добавляет это воспоминание-осколок в свой паззл памяти, даёт самому себе обещание сохранить его. Кто-то оттаскивает от него Гельмута, и Баки снова застывает, теряется. Он обязательно сохранит воспоминания о его доке.

***

После их первой встречи на базе прошло полгода. Видеться они теперь могут под строгим надзором охраны, но Гельмут довольствуется и этим. Хоть он и не может как прежде коснуться Джеймса, поговорить с ним, в мыслях он радовался возможности видеть происходящие с Барнсом изменения, не переставая при этом корить себя за это. У Джеймса появилась бионическая рука из блестящего серебристого металла, оказавшегося невероятно прочным: Земо понял это во время их первой тренировки. Гельмут решил биться с ним самостоятельно: несмотря на то, что основным его профилем была медицина, его боевая подготовка была на высоте. Именно тогда он осознал, что Барнс стал сильнее и мог легко его одолеть, но был вынужден останавливаться за шаг до победного удара. Джеймса научили защищать куратора, хотя Баки при имении свободной воли никогда бы не причинил боли Хелю. –Gut gemacht, Soldat. (2) –произносит поражённый Гельмут после очередного боя. Барнс за это время выучил ряд простых необходимых фраз на немецком и мог без труда понять сказанное. Джеймс без единой эмоции на лице подаёт ему руку, помогая встать. Правую руку, живую. Земо опирается на Барнса одной рукой, другой оглаживает запястье, которое виднеется там, где задрался рукав. Это маленькое действие как глоток свежего воздуха для куратора, но он не подаёт виду. Джеймс тоже, словно каменный, без возражения и сопротивления ждёт следующих указаний. –Komm mit mir. – говорит Гельмут, подбирая сумку, лежащую в углу комнаты, и направляясь к выходу. – Schneller. Weißt du, was du machen sollst? (3) – Да. – Джеймс безучастно следует за ним, достав из кобуры пистолет. – Хорошо. – Земо прячет что-то красное под куртку, приоткрывает дверь, осторожно выглядывает. – Идём. Гельмут знает. Он знает, что за ними постоянно следят, и ведёт себя тихо. Он был послушным мальчиком, каким они и хотели его видеть. И он остаётся послушным, верным псом до последнего: они достигают одного из выходов с базы, который был наименее защищённый из всех. Охранник, только завидев их, напрягается, направляет на Земо дуло пистолета. – Спокойно, друг мой. – Куратор поднимает руки в защитном жесте, мило улыбнулся. – Мы просто прогуливаемся. Зачем оружие? – Ты прикидываешься идиотом? У меня приказ не выпускать вас двоих. И если я прострелю тебе голову, мне ничего не будет. Только болтовни меньше. Скажу Пирсу, что это лишь самооборона. – он сделал пару шагов вперёд, Гельмут же отошёл от Барнса так, что охранник теперь оказался справа от суперсолдата. – Может, договоримся? Пирсу я ещё пригожусь, как же он без своей любимой игрушки? Хотя это, должно быть, звучит эгоистично. – Земо деланно поджимает губы и отводит взгляд, будто обижается. – Вернитесь в зал для тренировок. Жи… – не успевает договорить он, так как резкий удар Джеймса вырубает его. – Спасибо, Джеймс. Оттащи его к двери, дальше я сам. – с лисьей улыбкой произносит он. Барнс молча выполняет приказ, а Гельмут, подняв правую руку охранника, прижимает её к двери, та бесшумно открывается. – Пойдём, солдат. – он протягивает ему руку, и тот накрывает его ладонь своей.

***

– Нас будут искать. – спокойно признаёт Барнс. – Знаю. Поэтому я оставил им маленький сюрприз. – за их спинами раздаётся взрыв. – Вряд ли это уничтожит всю их Империю, но документацию будет трудно восстановить. Они идут быстро, не оборачиваясь. Гельмута трясёт от совершённого, но этот трепет приятный. Он сделал то, что пообещал себе ещё в лагере. – Джеймс. Давай обогнём холм. – тот лишь кивает, идёт за ним. – Какое-то время назад мы были в похожей ситуации, но, может, ты помнишь это смутно. И да, ты можешь говорить, можешь делать всё, что тебе захочется, не мне тебе приказывать. – грустная улыбка расплывается на лице Земо. – Ты свободен. – Я не понимаю. – Джеймс останавливается. Он выглядит поникшим, печальным; на его лице сразу тысячи эмоций и ни одной. – Семь с половиной месяцев назад я дал тебе обещание, сержант. – с этими словами он достаёт из сумки что-то блестящее, одевает на шею Барнса. Жетоны. Джеймс берёт их в правую руку, читает на них: «Джеймс Бьюкенен Барнс. 107 полк». – Они твои. – Поэтому ты зовёшь меня Джеймсом? – он поднимает глаза на Гельмута, а тот, накрыв руку Баки своей, совсем как раньше, кивает. – Почему я не могу вспомнить? – Ты вспомнишь, я обещаю. В книге, которую я успел забрать с базы, есть ответы. Должны быть. – он хлопает себя по карману куртки. – А пока я хочу, чтобы ты доверился мне, mein liebes Herzchen, потому что… –Это я помню. Светлая комната за стеклом. Передо мной мужчина на коленях, и он плачет, говорит эти слова. – по щеке Барнса стекает одинокая слеза. – Это был ты, так? – Да, Джеймс. Теперь я выполнил обещание и буду продолжать защищать тебя. Любой ценой. – Вернусь, чудесный. – шепчет Баки, вспоминая их расставание. – Ты чудесный, Хель. – он наклоняется к лицу Земо, трётся носом о его щёку, целует его скулу. – Тогда у тебя не было такой щетины, да? – Это ерунда. – Гельмут обвивает шею Барнса руками, дарит ему поцелуй, солоноватый от слёз. – Мы справимся? – спрашивает Джеймс после, любуясь родинками на щеках Земо, ласково проводя пальцем правой руки от одной родинки к другой, и это почему-то успокаивает. – Справимся. Теперь у нас есть всё время мира.