Пусть кровь моя станет пеплом

Мы ночами уходим в наши темные страны, Белым пеплом посыпав раскаленные раны. И за все наши грезы нас Небо накажет. Но никто не услышит, и никто не прикажет.

Он не вдыхал Пепел уже сорок восемь часов. Тело выворачивало от горячей ломки. Жар подбирался к горлу, сухо зудел в порах кожи. Сердце билось натужно, проталкивая густеющую кровь по венам. Было так мучительно душно, что в голове мутилось, сохло во рту. Еще накануне вечером Бланки понял, что его никто не преследует. В самом деле, к чему такие сложности? Ему удалось обмануть систему, но теперь система сама уничтожит свой бракованный элемент. Уже совсем скоро его прикончит Жажда, выжжет изнутри, оставив пустую иссушенную оболочку. Как это наверняка случилось с Филом. Изменения в организме уже после двух суток без Пепла необратимы — синдром отмены беспощаден. Его не бывает только у больных ублюдков с Той Стороны, никогда не нюхавших Пепла. Как и все граждане, Бланки знал об этом со школы, читал в книгах, даже видел на устрашающих документальных кадрах. И никогда не понимал, почему они ушли на Ту Сторону. Почему предпочли жить в примитивных поселениях без электричества, лекарств и прочих благ цивилизации. Неужели они так хотели совершать запрещенные действия, касаясь друг друга, плакать от боли, мучиться от страданий и помутнения рассудка? Неужели они хотели испытывать Жажду? Больные бракованные создания. Кто в здравом уме захочет этого? Цивилизованное общество давно уже признало такое состояние опасным, научилось блокировать его. Ведь чувства бесполезны и вредны. Они — угроза всеобщему благу. Особенно Жажда. И к счастью люди теперь знали, как справиться с ней — ее утоляли Пеплом, чтобы она не испепелила их самих. Теперь Бланки ясно понимал причину запретов, которые так глупо нарушил. Если бы только он следовал требованиям гражданского протокола, ничего этого с ним бы не случилось. Ему тогда нужен был секс, а сообщение о подборе партнера все не приходило. Удовлетворять эту физиологическую потребность еще не научились бесконтактным способом. Но к этому уверенно шли. Департамент всеобщего здоровья, где Бланки работал в отделе кибернетики, как раз испытывал операционные программы для сексроботов. А пока автоматическая система валютации подбирала гражданам партнеров: совместимых по физическим параметрам, морально надежных и главное — с минимальной вероятностью эмоциональной привязки. Бланки был уверен, что Фил именно такой. Но он должен был догадаться сразу. В тот день, как обычно, сирена известила о начале дневной процедуры Утоления, и к белым тумбам утолителей выстроились длинные очереди работников департамента. Бланки медленно продвигался к распределителю, бормоча в унисон со всеми слова очищающего посвящения, которое граждане запоминали наизусть едва научившись ходить: — Погаси огонь мой, Чтобы не стала кровь моя пеплом. Во имя всеобщего блага. Сканер считал данные чипа, вшитого в запястье. На ладонь упал маленький цилиндр с полоской белого порошка. Щелчок насадки, вставленной в ноздрю. Вдох. Струя мелкой колкой пыли прямо в мозг. Пепельный привкус на языке. Знакомое спокойствие. Отупление. Благо. И вдруг вспышкой чья-то улыбка, от которой заколотилось сердце, не оставив от спокойствия и следа. Ему улыбался высокий светлоглазый парень, и где-то в глубине сознания заскреб коготок тревоги. — Привет. Я Фил, твой новый партнер. Не успел Бланки подумать, с каких пор об этом сообщают лично, как все тут же прояснилось. — Я оператор центра валютации и увидел, что нас подобрала друг для друга система. И… в общем, у меня давно не было партнера, так что если ты не против, то я хотел бы прямо сейчас. Бланки был совсем не против, только заметил: — Странно. Мне не приходило никакого оповещения. Тогда он должен был следовать протоколу и проверить сообщения системы. Но Бланки не сделал этого, думая не головой, а тем, что пониже пояса. Совсем скоро он понял, какую глупость совершил. В комнате Фил разделся, уверенно закрепил датчик контроллера за ухом, и они помогли друг другу снять напряжение. Бланки так хотелось разрядки после долгого воздержания, что он списал на сексуальный голод тревожные попискивания своего контроллера — предупреждения о том, что показатели удовольствия на грани нормы. А когда все кончилось, Фил сделал это. Легонько провел пальцами по его плечу и прикоснулся к уголку его рта губами. Фил коснулся его после окончания акта. И Бланки задрожал от удовольствия и страха. Это было запрещенное действие. До и после секса любые прикосновения запрещались. Но от этого стало так пугающе хорошо, что Бланки уже не сомневался, что это означает и упавшим голосом заключил: — Эмоциональный импакт. Мы должны сообщить об этом регуляторам. Фил задержался с ответом всего на долю секунды и шепнул: — Не хочу. А ты? Бланки испугался еще больше, потому что он тоже не хотел. Он знал, что такое иногда происходит. В таких случаях партнера сразу заменяли, дозу Пепла корректировали и все приходило в норму. А вот умалчивание импакта каралось беспощадно — физическим устранением. Бланки видел, как это бывает по телевизору. Когда это случилось снова, Бланки поймал себя на мысли, что ему нравится и более того — он хотел, чтобы Фил продолжал его касаться. Он желал этих запрещенных действий. И тогда до него дошло. — Господи. Ты солгал мне. Тебя не подбирала система валютации. — Я увидел тебя, и мне так захотелось быть с тобой. И я… подменил данные в системе. — О боже, Фил! По протоколу Бланки должен был немедленно заявить о нарушении, нажав тревожную кнопку. Но вместо этого он отключил их контроллеры и крепко прижал Фила к себе. День за днем они увязали друг в друге все сильнее. Бланки с ужасом осознавал, что ждет этих встреч, объятий, торопливого шепота на ухо даже больше, чем физической разрядки. Все кончилось внезапно, как и началось. Фил сказал, что ему пришло сообщение о новом партнере. Настоящее. И тихо добавил: — Но я не сделаю этого, Бланки. — Фил, мы не можем... — Не желаю больше притворяться собственной тенью. Холодея от ужасного подозрения, Бланки медленно произнес: — Когда ты вдыхал Пепел в последний раз? Глаза Фила вызывающе блеснули. — Вчера. Я хочу испытывать это с тобой по-настоящему, без фильтра утолителя. — Опомнись! Ты говоришь опасные вещи! — Хочу тебя любить. Бланки в испуге зажал ладонями уши. Любить. Запрещенный синоним Жажды. — Фил, прошу тебя! Прошло еще не так много времени. Я достану тебе Пепел и все будет как раньше. — Я не стану его вдыхать, — спокойно возразил Фил. — Но если ты сообщишь регуляторам, я пойму. Они смотрели друг другу в глаза, и Бланки уже знал, что не сделает этого. — Послушай, — Фил понизил голос до шепота, — я знаю, как попасть туда. На самой оконечности Западного леса есть проход в сломанном ограждении. Надо только продержаться без Пепла хотя бы двое суток. Это трудно, но возможно. А дальше — свобода. Понимаешь, Бланки? — Попасть куда? — губы не слушались его. — На Ту Сторону. — Ты сумасшедший! Фил скользнул пальцами по его щеке, но Бланки это больше не пугало: они уже сделали так много запрещенного, что это касание казалось почти невинной случайностью. Прежде, чем выскользнуть за дверь, Фил прошептал: — Я буду ждать тебя. На Той Стороне. Для Бланки разверзся ад. Он боялся, что за ним придут регуляторы, чтобы узнать где Фил. Боялся, что скажет им правду, ведь тогда Фила поймают и устранят. Он впервые в жизни переживал не за самого себя или всеобщее благо, а за другого человека. Две недели Бланки метался, жил от дозы до дозы. После Пепла наступало короткое облегчение, потом накрывала пустота потери. Ему нужен был Фил. Его тепло, прикосновения, голос. Бланки совершенно точно был болен. Заражен Жаждой. Теперь Бланки понимал, почему она так опасна — он больше себе не принадлежал. А когда два дня назад Бланки получил сообщение от системы валютации о подборе нового партнера, ему стало почти физически дурно. Он знал, что не сможет заставить себя прикоснуться к кому-нибудь еще, кроме Фила. Он просто не сможет быть с кем-то другим, и тогда все откроется, обернется катастрофой. И Бланки решился. Выбраться из здания департамента не составило труда — он воспользовался служебным кодом, и система приняла его. Бланки нырнул в заросли Западного леса, окружающего промзону департамента с единственной мыслью: он ненормальный. Он блуждал больше суток, приближаясь к границе, указанной Филом, когда внезапно наткнулся на тумбу утолителя с табличкой "Надежда есть! Утоли свою Жажду сейчас!" Но Бланки думал не об утолении, а о надежде. Ведь утолитель в глуши лесной чащи означал только одно: прецеденты побега бывали и раньше. И беглецам давали последний шанс. Но Бланки не воспользовался им. Он обогнул утолитель и углубился в лес. Ломка уговаривала повернуть назад, кричала, что еще не поздно вернуться к утолителю. Но он шел вперед, пытаясь понять зачем это делает. И вот теперь, на исходе сорока восьми часов, сил больше не осталось. Жар накатывал волнами, по венам словно бежал огонь. Ноги подогнулись, и Бланки упал на колени, закрыв руками лицо. И он наконец понял. Понял, зачем они ушли на Ту Сторону, и страха больше не стало. Сейчас, наверное, в последние минуты его жизни, Бланки чувствовал себя живым, как никогда раньше. Он медленно опустился спиной на жухлую траву и словно в бреду зашептал в темнеющее небо: — Пусть мой огонь горит, Пусть кровь моя станет пеплом. Во имя любви... Даже если проход существует, он вряд ли дойдет. У него Жажда в последней стадии — уже начались галлюцинации. Иначе как объяснить склоненное над ним лицо Фила, почему-то заросшее щетиной, его колючие поцелуи на щеках? Темные фигуры окружили его, подняли, понесли. Бланки было все равно куда. Лишь бы его слабеющую ладонь продолжали сжимать пальцы Фила, и это негромкое пение все так же звучало в ушах.

Белый пепел полоской – наша вечная плаха. Там, куда мы уходим, нет ни боли, ни страха. Наше время сквозь пальцы водой утекает. Там, куда мы уходим, нас никто не поймает.