Блеск темных клавиш на белом холсте.

Что-то было явно не так. И это самое что-то останавливало его, не давало полностью сосредоточиться на ощущениях, которые вызывал у него этот человек. Возможно, прикосновения. Хотя, нет… эти нежные объятья он никогда бы ни с чем не перепутал. Так обнимать умел только он – Алма. Добрый, светлый и настойчивый Алма Карма. - Не трогай меня! - Юу, ты сухарь! Это же общее фото, а ты стесняешься, как барышня. Не упрямься. Канда помнит, как черноволосый мальчишка упорно сопротивлялся его безразличию. Непробиваемый, как сам японец, Карма все время добивался своего. - Ты черствый чурбан! Тебе сложно взять и съесть? Уж не думаешь ты, что я хочу отравить тебя? - Больно чести. Хотя… есть еще один, который смело может занять место рядом с двумя упрямцами. Этот… Аллен, Мояши, Бобовый Стручок. Шпендель… почему-то вспомнился он. Ворвался в его палитру, словно хозяин он, а не слепой японец. Это раздражало. Вызывало точно такое же раздражение, когда черноволосый мальчишка требовал от него практически невозможного: улыбки или же действий, которые несли в себе глупые и никому ненужные чувства. Тогда, получается, они похожи…. Зачем он сравнивает их? Ему ведь нет дела до этого… важно сейчас то, что его сейчас прижимают к хрупкому, местами угловатому, мальчишескому телу. Тогда… почему так спокойно? В голове у него все смешалось. Образы мелькали перед ним, окружая в кольцо и не давая возможности выбраться. Алма, Лави, Фрой…и даже этот Шпендель, облика которого он не знал – все они цепью стояли вокруг него. Канда запутался. Это было похоже на лабиринт, выхода из которого так просто не найти: сначала нужно было отыскать правильный путь, построить логическую цепочку для преодоления всех преград, а только потом уже выбраться на свободу. Но что в его понимании теперь свобода? Для брюнета это слово больше не имело смысла... Смысл был только в нем – Алме. Или же в Аллене? Японец знал, как может обнимать его этот надоедливый представитель бобовых. Ему хватило одного раза... но эти объятья были абсолютно идентичны объятьям другого человека. Но ведь… Алмы больше нет. Как тогда такое возможно? Он хотел, чтобы ему помогли в этом разобраться. Ибо Канда уже не знал, где заканчивается мир его грез и начинается реальность… *** Предательство. Это страшное слово. Аллен всегда боялся его. Страшился как самого ненавистного кошмара, поглощающего его с детства. А еще он ненавидел его. Уолкер терпеть не мог, когда люди, на которых возлагаются огромные надежды, которым доверяешь все самое сокровенное и даже больше, от которых зависит твоя дальнейшая судьба, вдруг совершают действие, называемое этим ужасающим словом. Но сколько бы он не старался, не ломал себя, подстраиваясь под окружающих, все было впустую. Его предавали раз за разом, совершенно не заботясь о том, что седоволосый чувствовал по этому поводу. Разбивали все сокровенное, как волны бушующего океана разбиваются о холодные и бездушные скалы, оставляя после себя только пену, напоминавшую о том, что было раньше на ее месте. Вообще, если посмотреть – его жизнь похожа на океан. Она точно такая же бушующая, неуправляемая и такая смиренная. Полна противоречий, как и все, связанное с ней. Когда ему плохо, океан печален и тих, его обитатели молчаливы и недоступны. Если в его серых глазах появляется ярость, стальная, обжигающая и одновременно сжигающая дотла, - океан бушует. Волны, заходя друг на друга и сплетаясь в безудержном, но красивом, танце, бьются о скалы с еще большей силой и яростью. И уже неважно то, что может кто-то пострадать: он разозлен, и неизбежна кара, сошедшая на его обидчиков и всех тех, кто попадется на пути неудержимой стихии. Но стоит только теплому солнцу показаться из-за серых и непробиваемых туч, как становится спокойным сердце, а душе больше не больно. Теплые и нежные лучи согревают бирюзовую гладь, даря ей умиротворение и нежность. И пейзаж вокруг становится просто невероятным: переливаясь на солнце, пестрит всеми возможными красками. Волшебство исчезает, стоит только Аллену вновь познать самое страшное из человеческих пороков – предательство. Поэтому его океан и был таким печальным – слишком он часто сталкивался с подобным. Сначала его предали родители, бросив его как ненужную вещь на помойку. Но седоволосый мальчишка был слишком мал, чтобы понять поступок своих биологических родителей. Затем его предал Мана – самый добрый человек на всем белом свете. Уолкер-старший покинул бренный мир, оставив своих детей на попечение разгильдяя и пьяницы. Пианист пережил это с трудом, стараясь не думать о том, что он снова остался один – тогда у него был брат. Но когда Неа погиб, все изменилось. Аллену повсюду, где бы он не находился, стало казаться, что его снова предают. Раз за разом, передавая от одного предателя к другому, более изощренному в этом мастерстве. Подросток чувствовал себя игрушкой, безвольной куклой, меняющей хозяев, как перчатки – слишком уж все быстро происходило. И вот теперь, когда, казалось, он вновь поверил в то, что не все люди способны на это, его снова предали. И кто на этот раз? Тот, кому он доверял больше всех. Точнее – хотел довериться. Канда… Почему японец поступил так? Аллена словно втоптали в грязь, выкинули и забыли, заменив его на какого-то совершенно постороннего человека. Какой-то неизвестный Алма…. Уолкера сравнили с ним, совершенно не заботясь о каких-либо последствиях. А что сам Аллен? Ничего. Мальчик молча проглотил это – сил не было спорить или препираться. Особенно с Кандой. Особенно в такой момент. Когда Лави привел его в новое здание и показал, в каком состоянии находится их общий знакомый, седоволосый пианист ужаснулся. Брюнет выглядел просто устрашающе. Грязные, спутанные волосы, порванная одежда, все та же, что и была на нем при их последней встрече, с ржавыми пятнами, совершенно белая кожа с огромными синяками, искусанные до крови губы, - все это заставило пианиста замереть на пороге. Перед ним находился не тот Канда, которого привык видеть подросток. - Лави… - в горле стоял комок, мешая музыканту говорить нормально. – Как вы допустили такое? Но рыжий парень, казалось, не слышал своего товарища. Он стоял, не отрывая своего зеленого глаза от фигуры на кровати, что-то бессвязно бормоча. - Лави! – Уолкер обернулся. – Как. Вы. Допустили. Такое? – стальной взгляд серых глаз, казалось, мог приковать юношу к полу. Так и было бы, если бы тот обратил внимание на зовущего его мальчишку. Поняв, что от него будет мало толку, Аллен решительно направился к кровати. Коснулся лба, откидывая спутанную челку с глаз, и вновь замер. На него смотрели совершенно пустые синие глаза. По спине подростка пробежал холодок. Канда изменился до неузнаваемости. За что они так с ним? Ему же и так досталось больше всех в этой гребаной несправедливой жизни! «Господи, что они… Убил бы» - пронеслась в голове шальная мысль. И она совершенно была для него привычной. Точно такой же, как и мысль о том, что нужно попить чая в компании дорогих ему людей или же съесть пирожок. Ему стало страшно. То, что произошло с Юу за эти три чертовых коротких дня, просто не хотело укладываться в его голове. Не раздумывая, он сел рядом с японцем и решительно обнял его. Слезы уже подступали к его глазам, пытаясь выйти наружу и показаться окружающему миру, но мальчик терпел и сдерживался изо всех сил. Аллену казалось, если он проронит хоть одну слезу – не сможет остановиться уже никогда. А плакать хотелось. Нет, не так. Хотелось рыдать навзрыд, грызть от бессилия губы. Да, именно, грызть, а не кусать. И выть. От обреченности и пустого взгляда. Не так он представлял себе, что увидит глаза азиата после снятия повязки. Не такими он желал их видеть. В них должен был быть хотя бы маленький проблеск надежды и жизни, который со временем мог дать отличный росток. - Алма… - глухо выдохнул Канда. – Ты пришел. Не надо было слышать Уолкеру этих слов. Звуки окружающего мира резко потухли, их было не слышно. Его мир резко сузился до одного человека, что так сейчас жался к нему всем телом. Но он… не признал его. «Предатель. Предатель. Предатель…» - пронеслось у мальчика в голове. Канда – предатель. Он предал его, забыл все, что они соорудили за время знакомства… Но ему простительно. Ведь… это Канда. Человек, который оказался тут по его вине. Да, действительно. Ведь это он довел Юу до такого состояния. Тот поцелуй… он был ошибкой. Роковой, которая запустила отсчетный механизм бомбы. И вот результат – бомба взорвалась. - Прости, что так долго, - выдохнул седоволосый. И после этого плотина прорвалась. Слезы скатывались по его щекам, падая на лицо брюнета и на скомканные простыни. Но их это не волновало. Оба парня сидели, не замечая ничего вокруг себя. И когда дверь палаты решительно хлопнула, оповещая о том, что рыжий друг, наконец, отмер, и до него дошло происходящее, они тоже не шевельнулись. - Прости меня, Юу… - тихо бормотал подросток. – Я не хотел… Я, правда, не хотел… *** - Вот, возьми, это должно помочь тебе успокоиться. Аллен поднял взгляд. Лави стоял рядом с ним и смотрел на друга обеспокоенным взглядом. В руках у него была кружка с дымящейся жидкостью. - Что, прости? – уточнил пианист, не совсем понимая, чего от него хотят. - Держи, говорю, - Лави протянул ему кружку. – Ты и так слишком бледный. Нужно успокоиться. Уолкер машинально принял неизвестный напиток и сделал первый глоток. Горячая жидкость приятно обожгла горло, разнося по всему телу успокаивающее тепло. Только вкуса почему-то подросток распробовать так и не смог. Во рту у него все еще стоял запах лекарств, что пропитали новую палату Канды, а перед глазами стояло совершенно безразличное лицо. - Аллен… Отпив из кружки еще раз, Уолкер, наконец, смог распробовать вкус жидкости. Кофе. Он терпеть не мог кофе и все, что с ним связано. Мерзость. - Нужно забрать его. Сидящий рядом с ним рыжий парень поперхнулся своим напитком. - Что? - Лави вытер платком лицо и посмотрел серьезным взглядом на подростка. - Я говорю, что надо забрать Канду отсюда, – пальцы с силой сжали кружку. – С ним обращаются так, словно… - сероглазый выдохнул, явно подпирая соответствующие эпитеты, - Да с животными и то лучше обходятся! Как он не поймет? Он, что, дурак? Это же его друг, а он так равнодушно смотрел на то, что осталось от горделивого японца. Решение забрать Канду из этого ужаса пришло внезапно. Но оно показалось ему правильным, словно так и должно было произойти. Словно это все было спланировано заранее. Только вот кем и для какой цели? - Мне плевать, - Аллен решительно поднялся. – Согласен будет его отец или же нет – не имеет значения, но я не позволю Канде находиться здесь. Если он позволил так обращаться с собственным сыном, то мне жаль его! – он повернулся к своему собеседнику, - Но Юу больше в этом зверинце не останется. И, кстати, - он задумчиво перевел взгляд на чашку в своих руках. – Я терпеть не могу кофе. *** Ему было неуютно. Создавалось такое ощущение, что в его палитре недоставало какого-то цвета. Но она была абсолютно полной. Ошибки быть не могло: все было на месте, но какого-то цвета все равно не хватало. Канда вздохнул, повел плечами, но чувство не уюта только усилилось, а не ушло, как он хотел. Что же было не так? Какого цвета не хватает? Или же он ошибается, и все на своих местах. Просто… тогда что это за чувство, возникшее у него в груди? Синий – цвет неба. Бесконечного и далекого, манящего и чарующего, холодного и неприступного в своей красоте и своем очаровании. Он помнит, как пахнет небо. Оно имеет запах свободы. Свобода… да, он ощущает ее. Потому что на него больше не давят черные с примесью безвкусных посторонних цветов стены. Красный – яркое выражение крови. Юу знает, какой аромат имеет кровь: запомнил на всю жизнь так, что из памяти не сотрешь. Красный цвет имело то страшное место, та тюрьма, где его держали. Оказывается, рассматривать собственную палитру так удивительно интересно. Можно столько всего отыскать, нового, забытого старого, такого никому ненужного. А вот, рядом с красным, лежит и желтый. Это – тепло, это – нежность, это – доброта, это – мир спокойствия. Желтый цвет пах апельсинами. Такими цитрусовыми маленькими оранжевыми шариками, так похожими на солнце. Да, солнце. Желтый цвет – это солнце. Оно тоже далекое, и тоже символизирует свободу. К нему хочется улететь, потому что оно манит японца теплыми и совершенно безобидными лучами, такими нежными, что от их прикосновений замирает сердце и перестает биться. Стук, стук, стук… Брюнет вздрогнул и тут же вновь снова стал рассматривать палитру внутри себя. Этот желтый цвет… почему он так старался показаться ему, притягивая его внимание к себе все больше и больше? У него возник интерес, который разжигался все с новой и новой силой, подпитывая его решимость разобраться чистыми силами. - Канда, - до его плеча дотронулась теплая и нежная ладонь. Юноша замер и отвлекся от рассмотрения своих персональных цветов. Только вот эта ладонь, принадлежащая такому знакомому человеку, была желтого цвета. А от самого него пахло апельсинами. Откуда он вообще взялся? Этот человек… Канда не помнил его имени, но точно знал – его никогда не бросят и не оставят. Но вот этот цвет… немного пугал… и приносил дискомфорт. Имя, вертевшееся на его языке, слетело с губ прежде, чем японец смог осознать, что вспомнил его. - Аллен… - голос его был хриплым. – Апельсин. Дай мне его, - слова давались с трудом. Горло словно резало тысячами меленьких острых кинжалов – не вздохнуть и не произнести ни слова. Подошедший человек (видимо все-таки Канда угадал его имя) сорвался с места, пытаясь быстро выполнить просьбу своего друга. Было слышно, как с грохотом открывались ящики на кухне, как сам друг чертыхался, видно больно ударившись головой об дверцу гарнитуры. Голос у него был чистым, звонким и льющимся с легким журчанием. «Как ручеек» - подумалось азиату. Слыша, как Аллен копошится за его спиной (а может, и совсем далеко – слух его просто обострился), Юу невольно усмехнулся. Тут же вспомнилась песня, что пела ему приемная мать. Ее голос пестрой радугой пронесся перед ним, дополняя то самое, как ему показалось вначале, пустое место еще одним цветом – янтарный цвет, не желтый и не оранжевый. Что-то среднее между этими двумя красками. Далеко за вечерним облаком Ястреб парит одинокий. Я слышу его грустный крик. В безмолвном ветре он один летит. Рассекает небо крыльями. И нет отдыха ему там никогда... Никто не знает что в сердце моём, В сердце как у этого сокола. Никто не знает что в сердце моём. Одиноко ястребу в небе... По полевой дороге иду я, И друг идёт рядом со мной. Мы с тобой всегда одни. На лугу цикады стрекочут где-то. Мы смотрим друг на друга, и что-то Я никак не могу слово сказать. Никто не знает что в сердце моём. Я одинока на свете этом. Никто не знает что в сердце моём, Одиночество грустно...* Слова вспомнились сразу – даже не нужно был напрягать память. Да была ли она теперь у него, эта самая память? Так, обрывки никому ненужных воспоминаний, разбросанные по его мыслям. Но почему-то забыть их он не мог. Возможно, просто не хотел отпускать… «Никогда не цепляйся за прошлое, Юу, - говорила ему жена отца. – Иначе оно поглотит тебя. Будущее и вся твоя нынешняя жизнь, все твои друзья, знакомые, - все, абсолютно все будет поглощено этой тьмой. И ты станешь точно таким же одиноким, как и тот сокол, что так нравился тебе. Помни об этом, если хочешь жить…» Не цепляться, не держать и не отпускать. Но тогда его прежняя жизнь превратиться в пепел. А он не хочет этого, потому что не желает отпускать его – того, кто сейчас так отчаянно ищет ему апельсин. Как же тогда быть? Ответ на этот вопрос придет к нему тогда, когда он найдет причину того, что желтый цвет не оставляет его ни на секунду. Возможно, тогда брюнет достанет новый холст и начнет рисовать. А пока… он должен узнать, почему его гложет чувство вины. Ему нужно узнать, почему Аллен так печален и его цвет, белый и чистый, приобрел вдруг сероватый оттенок. Что-то подсказывало ему, что ответ храниться на поверхности. Стоит только протянуть руку. Что Канда, собственно, и сделал. Он протянул свою ладонь прямо к застывшему со связкой апельсинов Уолкеру. - Канда, ты… видишь меня? «Нет, Мелочь, увы, нет. Но я вижу твой цвет, и мне этого достаточного». *** Аллена разбудил настойчивый звук дверного звонка. Недовольно открыв глаза, подросток чертыхнулся и посмотрел на часы. Было семь часов утра. И кого принесло в такую рань? Изверги. Мечтая о скоропостижной смерти незваного гостя, Уолкер поднялся с кровати и, завернувшись в одеяло, направился открывать дверь. Седоволосого не заботил его внешний вид: пусть этот камикадзе знает, что будить в выходной день рано утром – поступок, достойный самого отчаянного человека. - Да сейчас…сейчас…- бормотал пианист, медленно переставляя ноги по направлению к входной двери. Наконец, достигнув своей цели, он зевнул и, не глядя в глазок (что за дурная привычка?), открыл дверь. - Здравствуйте, - голос показался ему абсолютно незнакомым. – Вы – Аллен Уолкер? Подросток поднял взгляд на стоящего в проходе мужчину. - Да. Чем могу помочь? – вяло отозвался он, мечтая отделаться от посетителя и вновь оказаться в теплой и мягкой постели. - Меня зовут Фрой Тидолл. Нам нужно поговорить о моем сыне. «Чего?» ________ *Текст песни Aoi Teshima - Teru no uta