Запретная страсть

      Мейлин сидела в кухне и била только что собственноручно вымытые перед этим тарелки, потому что настроение того требовало, а бить грязные, покрытые жиром, ей было противно. В звоне и грохоте уничтожаемого фарфора ей слышались жестокие слова. «Господин никогда не позволит нам пожениться...»       А, казалось бы, почему нет? Его горничная и его дворецкий. Идеальная пара. Им просто суждено было вспыхнуть от страсти с первого взгляда. О, незабываемый день, когда она только-только заступила на должность и он показывал ей поместье. Каждую комнату... Каждую лестницу... Каждый укромный уголок... Экскурсия завершилась в его комнате, и он сказал, глядя на нее тем пронзительным взглядом, которым похищают сердца, что дверь никогда не запирается, и что барышня может обращаться за помощью в любое время дня и ночи. «Ночи» он подчеркнул особо, и она впервые заметила, какой у него глубокий, богатый на интонации голос. Ах, за одну только возможность им упиваться можно было брать со слушателей деньги, и она преисполнилась уверенности, что под началом мужчины с таким добрым голосом и таким дивным профилем ей не грозят задержки заработной платы, штрафы и хозяйские домогательства.       Она немного побаивалась новых мест и чужих людей, относилась ко всему непривычному настороженно, но чего уж там, гостеприимство дома Фантомхайв просто окрылило ее: она совершенно не ощущала усталости, сколько бы ей ни приходилось гладить, стирать или мыть полы, лишь бы в конце тяжелого дня старший над слугами похвалил ее и потрепал по подбородку. Лишь много позже она поняла, что встретила настоящую любовь, о какой мечтает каждая девушка, но которую трудновато распознать с первого взгляда, а поначалу ей, простушке, и невдомек было, почему при каждой встрече с дворецким графа по всему ее телу вверх и вниз начинали бегать ледяные мурашки, а пальцы ног сами собой поджимались, отчего она начинала спотыкаться на каждом шагу. Она приписывала это трепету перед его высоким положением в домашней иерархии и житейской мудростью - он мог ответить буквально на любой вопрос, знал и умел все на свете - даже такие вещи, о существовании которых приличная девушка и помыслить не могла. Особенно такие вещи, как выяснилось позже, он и знал лучше всего.       «Давно известно, что самый лучший способ избежать искушения – поддаться ему…»       Сколько мук и напрасных терзаний она претерпела, не решаясь намекнуть ему о своем вожделении. Долгими одинокими ночами она кусала подушку, представляя, что вместо набитой пером наволочки алчно мнет его желанное податливое тело, до поры скрытое от нее черным фраком. Часто ткань не выдерживала, с треском рвалась, но ее сердце трещало по швам куда громче, пока она кружилась по своей каморке, облепленная комьями пуха, воображая, что на ней белоснежное подвенечное платье. За испорченные подушки у нее из жалованья регулярно вычитали, однако какие же все это были, право, пустяки, по сравнению с тем, что впереди не виднелось никакого просвета! Форменная одежда облекала его поясом верности господину, и она с охотой продала бы душу за ключик к этим стальным цепям. К счастью, такие крайние меры не понадобились. Все произошло очень просто и мило. Они столкнулись на заднем дворе, куда Мейлин несла выплеснуть ведро помоев, их глаза встретились, и... Она пришла в себя в каморке для швабр, растрепанная, перемазанная пылью, с исцарапанной спиной и стертыми коленями, но целиком и полностью умиротворенная, еще не зная, что проверка ее чувств на прочность только началась.       Целый месяц дворецкий избегал ее. Она часто плакала в передник, уверенная, что не удовлетворила его запросов, и с ужасом ожидая, что ее выставят вон из поместья, пока он сам не пришел к ней в прачечную, чтобы покаяться. Вихрь страсти, объяснил он, закружил их обоих столь внезапно, что теперь он сомневается, не совершил ли случайно насилия, ведь времени осведомиться о согласии или несогласии дамы у него попросту не было. С ним такого не случалось уже лет девяносто, что, однако, не служит ему оправданием, и он надеется только на доброту и понимание чудесной девушки, которая не станет держать зла на старого ловеласа. Ух, что это был за волнительный момент! Прервав извинения возлюбленного, Мейлин бросилась ему на шею, и они несколько раз подряд виртуозно сплелись в единое целое на ворохе батистовых ночных рубашек лорда Фантомхайва, что отнюдь не пошло тонкому белью на пользу.       «Если эта история выплывет наружу, я буду все отрицать, не хочется огорчать милорда…»       И это, как она уже упоминала, было его единственным, но очень жирным минусом. Конечно, любая женщина была бы не прочь заполучить себе такого красавчика и согласилась бы прикрывать на кое-что глаза, но вряд ли даже самая терпимая женщина приняла бы тот факт, что в силу непостижимых причин он душой и телом принадлежал только своему молодому лорду. Она не скрывала, что бешено ревнует дворецкого к господину, и, хотя тот всеми доступными пылкому мужчине способами старался разубедить ее, она продолжала воспринимать каждый знак внимания, оказанный слугой хозяину, как противоестественную измену. Это было свыше ее сил - делить своего единственного с кем-то еще, даже несмотря на то, что предмет ее ревности едва разменял свой первый десяток, носил коротенькие шорты и выплачивал ей годовое содержание. Разум, как правило, молчит, когда кричат чувства, и она познала верность этого высказывания сполна. Граф и дворецкий так часто оставались наедине, делились друг с другом сокровенными мыслями, слуга так надолго задерживался в спальне лорда, убаюкивая его, в то время как ей приходилось ждать среди тьмы, гадая, когда же рядом появится его темная фигура. Иногда он так и не приходил, и тогда Мейлин оставалась в условленном месте свидания до рассвета, обдумывая, что же на этот раз приключилось с господином - колики, бессонница или ему понадобилось наскоро снять юношеское напряжение. Как бы то ни было, никто не предоставлял ей выбора - проявлять ангельское терпение или в одночасье лишиться самого замечательного любовника на всем белом свете, поэтому приходилось мириться с обстоятельствами и помалкивать.       Вдвойне тяжелее ей было оттого, что с первых же дней их тайную любовь начал выслеживать презренный соглядатай, разрушитель чужого счастья и лицемерный ханжа, имя которого она брезговала произносить даже мысленно. Мейлин каждый раз плевала ему вслед, жалея, что ее слюда не ядовита. Ему, так называемому «второму дворецкому». Да какой он, между нами, дворецкий, проку от него никакого, одни пустые хлопоты.       «Он нашептывает господину о нас...»       А господин и рад слушать. Сплетни он просто обожает, верит любой ерунде, лишь бы произносилась на ухо с придыханием, а уж до его коллекции вырезок бульварных газет у нее когда-нибудь дойдут руки, вот увидите, быть им в выгребной яме. А это насекомое в черном фраке, отвратительное, шуршащее по углам и высматривающее, на кого бы возвести поклеп и тем самым лишний раз привлечь благосклонное внимание хозяина, - она его просто ненавидит. Так бы и прихлопнула метлой! Он-то думает, она не видит, каким нечестивым огнем вспыхивают его глазенки, когда он видит их вместе. Уж его-то, жалкую пресмыкающуюся тварь, никто никогда не полюбит, разве только выбора другого не окажется. Ревность и зависть, зависть и ревность - вот что это такое, самые что ни на есть низменные чувства. Как он ни старается прыгнуть перед хозяином выше головы, а все равно остается на вторых ролях, потому что настоящий и единственный дворецкий семьи Фантомхайв - ее милый.       «Остерегайся, он всюду ходит незамеченным, будь осторожна...»       Как будто она и так не вздрагивает на каждом шагу, когда по ночам спускается в сад на свидание. Так несправедливо, что мужчинам в делах любовных приходится гораздо легче, чем женщинам: если парочку застанут сидящими рука в руке в беседке, кого ославят распутницей на все графство, мужчину или женщину? И все-таки, все-таки она ни на что не променяла бы эти дивные лунные ночи, промокшие от холодной росы ноги и хронический насморк, настолько сильна была ее привязанность к возлюбленному. Она хотела его и только его, какую бы цену судьба не запросила с нее за это одолжение. И никто не дерзнул бы встать у нее на пути. В сущности, вокруг так много опасностей, которые мы уже привыкли не замечать: упадет в несчастливую минуту с пьедестала тяжелый мраморный бюст и размозжит кому-нибудь голову; забудет горничная расправить ковер на парадной лестнице, кто-нибудь зацепится подошвой за складку и кубарем слетит вниз; натрут воском пол перед камином, кто-нибудь подойдет поворошить угли, поскользнется и упадет на кочергу, да так неудачно, что конец железного прута выйдет между лопатками. Она даже список таких ситуаций составила, вон, лежит у нее в кармане фартука. Это еще кто кого должен остерегаться, между прочим. Ей нравилось подолгу останавливаться на таких вот незатейливых мыслях. Планирование убийства ее как-то бодрило и наполняло душу надеждой на счастливый исход.       Все еще только начинается, так-то вот. Она не остановится ни перед чем, непременно станет носить его фамилию, такую красивую, такую звучную. Она вполголоса произнесла ее и, улыбнувшись, разбила последнюю тарелку.       Миссис Мейлин Танака...