Из глубин

Соль везде. Она втёрлась в оконные рамы, летает в воздухе незримой кучкой, оседает на коже. У Юнги все руки липкие от неё, подушка насквозь пропиталась, сколько не взбивай и не переворачивай — она даже пропахла им, этой вонючей, вездесущей солью. Едва проснувшись, он сонно ворочает языком, чувствуя, как под нёбом засохло. Чёртова соль. Чёртов океан.  — Язык, что ли, проглотил? Так вот оно что. Парень недовольно жмурится, поворачивается на другой бок и зажимает ухо одной рукой, стараясь отгородиться от свирепого рёва на улице.  — Я кого спрашиваю? Отвечай! Юнги зло шипит и пытается спрятать лицо в подушке. Когда он переезжал в Кунсан, гид все уши ему прожужжал о райском уголке с добрыми людьми, живущими в низких белых домиках. В его рассказах бесновались маленькие, беспризорные детишки, живущие в полной свободе от шумного города; там палило вечно-июльское солнце, а по вечерам воздух приятно урчал от голосов стариков, усаживающихся на верандах и распевающих песни молодости. На деле же было жарко. Было много потных, уставших от жизни старых людей. Детей было мало — все убегали из удушливой, богом забытой деревни. Юнги теперь тоже, кажется, задыхался.  — Блять, держи его, я сейчас заставлю его заговорить. Мин кривит губами, принимая сидячее положение и залпом выпивая неприятно-тёплую воду. Он встаёт и шатающимся шагом подходит к окну. Приходится привалиться к оконной раме и вытянуть шею, чтобы разглядеть, что там происходит внизу. Какого-то длинноватого мальчика размеренно бьют в живот. Раз-два-три. Передох. И заново. Раз-два-три. Юнги слышится заунывный голос учителя фортепиано, отчитывающего ритм. Раз-два-три. Парень падает.  — Ответишь? — рёв проносится по всей улице, и Юнги поражено кривит носом: он никогда не поймёт равнодушия соседей, что закрывают глаза на этих животных. Парень, видимо, действительно проглотил язык, потому что не издаёт ни звука. Хотя, нет, звук он все же издаёт — задушено стонет, когда его наотмашь бьют по животу.  — Ну, блять, — раздражённо рычит Юнги, хватая только сигареты со стола. Он пару раз спотыкается на ступеньках, не разбирая в темноте трещин, и к тому времени, как выходит на улицу, брюзжит слюной и готовится самолично наподдать этим отморозкам.  — Не будешь отвечать, да? — не прерывает свой высокоинтеллектуальный спор парень, даже когда видит приближающегося Юнги. Ну да, выглядит он слабовато для угрожающего вида, но он может звучать агрессивно, а ещё его разбудили ото сна, так что Мин Юнги сейчас ух, какой злой — как маленький чёрт!  — Эй, вы, говнюки!.. — он дипломатично решает начать издалека и объяснить ночной аудитории, почему они говнюки и как это можно исправить. …Кровь из носа, оказывается, может долго идти. Юнги цепляется плывущим взглядом за звёзды и водит пальцами по ребрам, раз за разом пересчитывая их. Нет, вроде все на месте. Он лежит на тротуаре — благо, ветерок прохладный, даже приятный, а звёзды достаточно ярко светят, чтобы в глазах не болело от темноты. Парень тоже лежит рядом. Всё ещё молча, даже когда Юнги, съев пару добротных ударов, схватил его за шиворот и рванул в первый попавшийся переулок. Они долго бежали, часто спотыкаясь, потому что парень, видимо, был вдребезги пьян, а у Юнги из носа без остановки капало, отчего становилось уже дурно. Они около двадцати минут здесь лежат, на этой пыльной улице. Мин не понимает, что происходит. Он убежал из города два месяца назад, потому что в один день проснулся, взял свою баночку антидепрессантов и неожиданно подумал, что организм точно обрадуется, если он сейчас примет, скажем, тридцать штук. И Юнги начал закидывать в рот по пять-шесть, запивая все большими, жадными глотками, уже думая о том, что это просто чертовски прекрасно: разом убежать и от работы, и от якорем висящих на шее бессмысленных отношений, где с ним, на самом-то деле, давно порвали, вот только Юнги вдруг разом достиг того самого жалкого дна, где человек теряет сразу так много и так быстро, что и опомниться не успеваешь, как понимаешь: ни достоинства не осталось у тебя, Мин Юнги, и ничего, откровенно ничего хорошего, чтобы дальше так продолжать… А потом он испугался. Замер перед зеркалом, невероятно бледный и, кажется, начинающий зеленеть, и бросился к унитазу. Выблевал все внутренности, вплоть до позавчерашнего завтрака, а потом позвонил матери, живущей в Тэгу, и долго плакал. Это она предложила сменить обстановку, хоть и до этого слышала слово «депрессия» только в телевизоре, посему относилась к болезни сына довольно скептически.  — Это всё от безделья, — говорила она, а Юнги носом шмыгал, вытирая результат своего «безделья» с крышки унитаза. И теперь он тут, на земле и всё ещё в пижаме. Рядом с ним тяжело дышит какой-то незнакомый парень, а еще у него, Юнги, из носа хлещет. Мин всё ещё не понимает, что происходит, но он не жалуется — он вообще в последние несколько лет перестал что-либо понимать в своей жизни.  — Ну и пиздец, — с трудом воротит он язык, присаживаясь и наконец переводя взгляд на незнакомца. Тот лежит, раскинув руки, и дышит как-то странно: словно ему грудь придавили чем-то увесистым. — Эй, ты в порядке? Сильно тебя? Парень, словно бы очнувшись, переводит на него ошалелый взгляд и вдруг вскакивает на ноги. Он бегло озирается по сторонам, а потом идет — нет, несётся! — в сторону, мать его, океана. Юнги пару молчаливых секунд следит за ним, так некстати вспоминая сейчас и мать родную, и много таблеток, и холодный кафель под руками. Он встаёт и бежит вслед за парнем, чувствуя, как по мере приближения к океану нос всё сильнее ласкает солёный бриз.  — Остановись ты! — не выдержав, кричит Юнги, видя, как парень впереди спотыкается, встаёт и почти бежит на пирс. Пьяный, точно пьяный в хлам. У него в боку уже клокочет от интенсивного бега, которым Мин отродясь не занимался, но все неприятные ощущения в теле — даже ненавистное першение от ебучей соли в воздухе — переходят на второй план, когда парень, шатаясь, замирает прямо у пирса, а потом прыгает в холодную, чёрную воду. Юнги испуганно вскрикивает и в одну секунду оказывается у воды. Он падает коленями на влажные доски и что есть силы вцепляется в их кромку, напряжённо вглядываясь в тёмные глубины.  — Блять. Блять, блять! — осознание ударяет так же резко, как когда-то это сделала горстка таблеток. Юнги ещё пару секунд смотрит на беспокойные волны, прежде чем срывает с себя одежду и прыгает в чём мать родила. Вода ожидаемо ледяная и темнющая, хоть глаз выколи. Юнги старается заплыть как можно глубже, боязливо вытягивая руки и всем сердцем молясь, чтобы как можно быстрее нашёл этого бессовестного алкоголика. Он выходит на поверхность, хватает воздух большими глотками, проклиная океан, ненавидя его от всей чёрствой души, а затем ныряет вновь, размахивая руками под водой, прежде чем не натыкается на паренька. Первая реакция — радость. А потом — ледяной ужас, страх, почти паралич. Потому что парень вдруг больно хватается за плечи и несёт Юнги в глубины. Он орёт под водой, царапает чужую руку и пытается отбиться, не веря, что у кого-то вообще могут быть такие силы. Парень умудряется не только держать его, но и плыть, разгоняться с силой ёбаного Аквамена. Он начинает задыхаться. Солёная вода рвёт глотку, сочится ему в лёгкие и заставляет Юнги начать корчиться от нехватки воздуха. В голове начинает плыть, и Мин уже перестаёт спрашивать себя, откуда у этого парня эта нечеловеческая сила. Он перестаёт спрашивать, почему он вообще встал, ведь, очевидно, блять, не такой уж и хороший этот парень, раз его дубасили. И он перестаёт спрашивать, почему тогда хотел умереть. Потому что сейчас от боли в лёгких тоже хочется умереть. Юнги не может поверить, что сейчас, прямо сейчас, в этом мерзком, ненавистном океане, он, сбежавший сюда, чтобы начать по-настоящему жить, перестанет дышать. И только он думает об этом — о смерти, легкой и красивой — как к его губам под водой прижимаются чужие, стремительно пуская в лёгкие желанный поток воздуха. И тогда Юнги вспоминает, что у него была паршивая жизнь, поэтому и хотел умереть. Парень опять жмётся к нему губами, не выходя на сушу, ловко ориентируясь в этой мутной, чёрной воде, и Юнги благодарно жмурится, чувствуя, как в него перекачивается необходимая доза кислорода, как парень щедро делится им, совсем при этом не теряя сил. И тогда Мин вспоминает, что ему стало жалко паренька, а ещё его безбожно разбудили, поэтому он и встал. Незнакомец в последний раз припадает к нему, и у Юнги просыпается глубинное, почти детское воспоминание, несущее в себе загадочное «человек-амфибия». А потом они всплывают на воздух. Юнги хватается за горло, натужено хрипит и орёт на всю глотку:  — Психопат! Маньяк! Больной сукин сын! …злится человек, который — о, да ладно, с кем не бывает?! — хотел умереть, но который вовремя осознал все прелести жизни!  — Тихо, — только и говорит парень, устало плывя к берегу.  — Заговорил наконец?! — рычит Юнги, выходя вслед за ним и обессилено падая на увесистые камни. Он страдальчески шипит, когда вспоминает, что на нём, вообще-то, нет одежды, из-за чего тело тут же покрывается мурашками от холода. А потом Юнги начинать орать по второму кругу, когда встаёт на нетвёрдые ноги и определяет, что они на противоположном от деревни береге, где кроме скал да холодных пещер ничего нет.  — Куда это ты заплыл? Ты совсем голову потерял? — задыхается он от неверия, уже не стыдясь ни своей наготы, ни предистеричного состояния. Парень лишь молча встаёт и плетётся в сторону скал. Он вдруг выуживает из-под одного из камней пакет, бережно развязывает его и протягивает Юнги сухую одежду.  — Чистая, — хрипит незнакомец, а Мин злится, пихает парня в протянутую руку и с психом в голосе всплёскивает руками:  — Зачем мне всралась твоя чистая одежда, если ты привёл меня сюда?  — Дом, — молвит парень такую хуйню, что и Юнги замирает, не в состоянии поверить, что он действительно переплыл на безлюдный берег с этим душевнобольным.  — Какой, к чёрту, дом? — потрясённым шёпотом переспрашивает он.  — Мой, — тихо отвечает юноша и оборачивается, чтобы показать на груду камней с потухшим костром рядом.  — Ты здесь живёшь? — от удивления его голос падает до совсем низкого. Парень серьёзно кивает и, вдруг стащив с себя мокрую рубашку, поворачивается к нему спиной. Юнги бы прижался к любой скале позади себя, но там только шумные волны, да пьяный гогот где-то вдалеке, где есть жизнь. Он неприятно морщится, когда замечает неровную струйку крови, что сочится и капает из раны на предплечье.  — Кто это тебя так? — выдыхает Юнги, приближаясь и рассматривая болезненную рану. Парень поворачивается и указывает в сторону, как Мину кажется, деревни. Юнги уточняет: — Это те парни сделали? Парень цокает языком и полностью оборачивается. И Юнги вдруг понимает, что он ниже этого незнакомца, да и, учитывая то, с какой лёгкостью тот проплыл почти километр до этого берега, значительно слабее. Одного Мин Юнги сейчас могут запросто придушить…  — Ты — человек, — вдруг сипит парень, тыкая Юнги в голую грудь. Тот неуютно потирает тронутое место и удивлённо вскидывает брови при следующих словах: — Я не человек.  — В каком смысле? — не понимает Юнги, до этого времени думавший, что этот парень, видимо, приезжий, оттого и речь такая ломаная.  — Я не человек, — повторяет незнакомец, а потом машет в сторону океана: — Я плыть и человеки сделать больно. В спине сейчас больно. Кровь идти, — голос незнакомца шелестит и переливается с размеренным боем волн. Юнги словно зачарованный следит за движением губ и мышц на отточённом лице, ни черта не понимая.  — Это шутка такая? — нервно смеётся он, когда парень продолжает нависать над ним.  — Боль — не шутка, — мрачно качает «не человек» головой, а потом разворачивается и уходит, оставляя Мин Юнги голенького и окончательно сбитого с толку.  — Стой, — порывается он за незнакомцем, бросая затею что-либо понять. Он надеется хотя бы одежду получить, потому что хочется поскорее смыться отсюда: шансы быть угробленным каким-то психопатом неприлично велики. И Юнги уже тянется за одеждой в руках парня, как его, словно ужаленного, всего передёргивает. Тонкие, почти бесцветные плавники, начинающиеся где-то на локте, тянутся до самых рук, блестят острыми наконечниками в лунном свете. Мин зажимает рот рукой, следя за тем, как они плавно перекачиваются, когда незнакомец, сняв с себя мокрую одежду, полностью обнажается. И тогда Юнги видит, как на икрах парня покачиваются такие же плавники, обтянутые мелкой, почти невидимой в темноте чешуйкой. Они большие, просто огромные, почти такого же размера, что и ноги незнакомца. А потом он поднимает голову, ловит заинтересованный взгляд на себе и понимает, что заори он на всю глотку сейчас — никто не услышит его.  — Я сказать же: не человек, — шепчет… что?  — Тогда что? — ох, чёрт, у него еще и голос колеблется, как у перепуганной девицы, которую зажали у подъезда. Парень лишь плечами пожимает, подтягивается, сверкая мышцами пресса, блестящей кожей, плавниками… А хвост есть? Ну, сзади, не спереди?  — Так ты не человек? — робко уточняет Юнги, не решаясь переходить на всякие «блять» и «какого хуя». В конце концов, он не знает, какая культура у этого «не человека» и насколько позитивно он относится к такому роду всплеску эмоций.  — Нет, — коротко отвечает парень, и на долгую минуту между ними повисает тишина. Они стоят, два парня, абсолютно голые, один — с плавниками и раной на спине, другой — с кажущейся уже детской болью в носу. Юнги всё ещё не понимает жизнь, а появление незнакомца заставляет его усомниться: понимает ли он хоть что-нибудь?  — Я Чон Хосок, — вдруг протягивает ему руку парень, и Юнги неловко откашливается. Ситуация для знакомства, конечно…  — Мин Юнги, — он кусает внутреннюю часть щеки, потому что хотелось пробасить своё имя, но получилось то, что получилось: он пропищал его голосом малолетки.  — Мин Юнги, — медленно, по слогам повторяет Хосок, и Юнги, как зардевшийся тинейджер, передёргивает плечами:  — Ага.  — Человек, — говорит это что-то с плавниками, а потом вдруг являет миру еще одно чудо своего тела: неподобающе яркую улыбку: — Маленький человек!  — Что? Я взрослый! — возмущается Юнги, лихорадочно перебирая в голове обидные ответы. «Чья бы корова мычала! Ты вообще рыба!».  — Нет, маленький, — низко смеётся Хосок, делая широкий шаг вперёд и вдруг прижимая — действительно маленького — Мин Юнги к себе. Юнги широко открывает глаза — кажется, даже рот открывается в немом шоке — и чувствует, какой скользкой ощущается чешуя на чужом теле. Чон Хосок широко улыбается, и его лицо становится таким острым в лунном свете, что Юнги ловит себя на глупой мысли, что у Хосока, не-человека, красота тоже неземная. А потом он, сглотнув, опускает взгляд с лица на сильную шею и, прищурившись, понимает, что то, что на первый взгляд показалось ему глубокими шрамами на шее, на самом деле являются самыми что ни на есть настоящими жабрами. Он хлопает ресницами, от изумления даже не в состоянии вырваться из крепкой хватки, и с трудом выходит из оцепенения, когда Чон Хосок кладёт большую ладонь на мокрую голову Юнги и указывает на небольшую разницу в росте.  — Маленький, но хороший человек. Я большой не-человек, но тоже хороший.  — Ага, да, окей… — шепчет Юнги, с открытым ртом глядя на двигающиеся, мать его, жабры. Хосок, перестав добродушно смеяться, вдруг хватает Юнги за запястье и делает то, отчего один Мин Юнги, всецело вжившись в образ «маленького человека», начинает пищать. Чон прижимает дрожащую руку Мина к своим жабрам, делает резкий вдох и выпускает воздух из этих прорезей. Юнги чувствует, как ладонь щекочет от тёплого потока воздуха, и это ощущается до того неправильно, до того интимно, будто он без спросу заглянул в чью-то душу. Но Чон Хосока это совершенно не заботит — наоборот, он сильнее прижимает миновские худощавые пальцы к этим впадинам на своей шее и даже — «ой, блять» — голову запрокидывает назад, открывая рот и выпуская… Стон? «Стон?». Юнги замирает. Цепенеет, если быть точнее, чувствуя под руками непонятную слизь и во все глаза смотря на то, как Чон Хосок — не человек — блаженно сглатывает, нажимая на минову руку.  — Хорошо, — шепчет это что-то, а до Юнги долго, со скоростью ленивой черепашки доходит, что хорошо, видимо, от того, что жабры у Чон Хосока — всё ещё не человека — чувствительные. Или, как это зовется у простонародья — эрогенные зоны. С полурыбой у Юнги ещё не было. И не хочется, от греха подальше.  — Ты это сейчас?.. — Мин неуютно сжимается, вырывая руку, всю скользкую от какой-то непонятной херни, сочащейся у Чон Хосока из жабр.  — Хотеть секса, — выдыхает это что-то с плавниками, напрягая мышцы сразу и на шее, и на животе и дальше на бёдрах, а там уже и до самого главного недалеко…  — Ой, всё, перестань, некрасиво такое хотеть от незнакомца, — верещит Юнги, у которого перед глазами на секунду — всего лишь на малюсенькую секунду! — поплыло от изобилия рельефных мышц. Ей богу, корейский Аквамен. Он выхватывает одежду из рук «полурыбы», старается быстро одеться, хоть это и плохо получается из-за дрожащих конечностей. Юнги пыхтит и страдальчески стонет, когда понимает, что перепутал левое с правым и, вообще, оделся неправильной стороной.  — Маленький человек бояться, — посмеивается Хосок, чем вызывает рычание Юнги.  — Я Юнги! И не маленький! И уж тем более «не бояться»! Одевается он агрессивно, без конца ворча о том, что больше ни разу в жизни не поможет ни одному в мире существу, а когда заканчивает, то с удивлением обнаруживает, что Хосок уже скрылся между скал. Он видит, как тот склонился над потухшим костром, и уже представляет, как Чон Хосок, дитя природы, голыми руками растирает ветки, разводя огонь, как присаживается возле, подставляя голую, сильную грудь языкам пламени, и солёные капельки стекают по его поджарым бокам, прямо на… «На пиздец в твоей голове, Юнги», культурно завершает то, что, кажется, зовётся благоразумием. Мин легонько ударяет себя по ошалевшим щекам и, насупившись, как злой гномик, топает в сторону Хосока. А тот уже развёл огонь — с помощью зажигалки, что Юнги не без разочарования заметил — и оделся в лёгкие шорты.  — Что будешь делать со спиной? — начинает Юнги издалека, стараясь не пялиться на то, как равномерно двигаются жабры на шее Хосока. Тот вздыхает и с грустью смотрит в даль, откуда приплыл уже не один, а с одним «маленьким человеком».  — Она болеть, — признаётся Чон, потирая грудь. Он указывает на противоположный берег и продолжает не совсем стройную речь: — Там аптека. Таблетки, чтобы не болеть. Я хотеть взять. Меня побить. Юнги хмурится, почёсывая затылок, а Хосок добавляет:  — Они говорить «деньги» и «вор». Я не знать, что делать, — просто пожимает он плечами, а Юнги наконец-то понимает. Так вот оно что: Хосок просто хотел взять таблетки из аптеки, но в силу полного отсутствия каких-либо социальных навыков, даже расплатиться не мог, потому что, видимо, было нечем. Юнги идею предлагает не сразу. Долго сидит возле костра, не понимая уже, стоит ли ему проситься домой и не пора ли начать паниковать, ведь он, по сути, один на один с каким-то мифическим существом, который больно подходит под описание Лохнесского чудовища. Он открывает рот после часа молчания, когда достаточно привыкает к чертам на лице Чон Хосока, к его плавным, мягким движениям в свете костра и к неожиданно доброму:  — Ты хороший человек. Ты спасти меня.  — Я могу ещё помочь, — признаётся Юнги, чувствуя, как лицо рдеет от широкой улыбки, что тут же расцветает на губах Хосока.

***

 — Не двигайся!  — Ты плохой человек!  — Я, блять, самый лучший, раз сижу здесь и в пять утра латаю твою рану! Заткнись, Чон Хосок!  — Ты заткнись, маленький человек! — выплёвывает Хосок, а потом не выдерживает и как животное рычит, когда Юнги просовывает иглу в неожиданно плотную кожу. Он изгибается в спине и ударяется лбом об спинку стула, мыча ровно до тех пор, пока игла не выходит из-под кожи.  — Сука, — мученически выдыхает Хосок, отпуская напряжение в мышцах.  — Как ругательства знать — так ты сразу первый в ряду, — отпускает Мин едкий комментарий. Они сидят у Юнги в квартире, после того, как тот предложил помочь с раной, а Хосок был до того рад, что согласился сразу, хоть и до этого получал от людского народа только боль и несправедливое отношение. А у Юнги жизнь ещё никогда не была такой запутанной, пугающей и непонятной, потому что человек — не человек, не человек, не человек, пора бы уже запомнить — был сильнее его раза в три. Он мог запросто повернуться и проехаться одним из этих плавников на руках по шее Юнги, и тот тотчас рухнул бы на пол, корчась в луже собственной крови. Но что делал Чон Хосок, так это изрыгал всякого рода проклятия — Юнги в душе не ебал, откуда он мог им научиться — но чаще всего скулил частые и жалкие:  — Болеть, болеть, болеть… Юнги был страшно горд своим медицинским образованием, которого добивался, кажется, целую вечность, но в те секунды, когда Хосока прорывало на такой жалобный вой, ему хотелось бросить всё и позвонить в ближайщую больницу, а там будь что будет. Но Хосок пресёк все его попытки. Сказал ещё это в первую секунду, когда зашёл в старенькую, арендованную квартиру, вдохнул затхлый воздух и посмотрел на притихшего — опять мокрого после весёлого заплыва — Юнги:  — Ты хороший человек, но все другие — плохие. Только ты помочь, понять? И Юнги понял. Пошёл под душ, пытаясь освежить не столько тело, сколько голову. И так долго стоял под холодной водой, что уже начал раздумывать о том, а не показалось ли всё это его воспалённому сознанию? А вдруг тогда, два месяца назад, он всё же перебрал с таблетками и сейчас вот уже которую неделю лежит в коме? А Чон Хосок вовсе и не человек-рыба, а самый простой врач, следящий за его состоянием и ненароком лезущий во влажные — ну они же все были в воде! — сны Мин Юнги? И когда Юнги проснётся, то у них с этим Чон Хосоком, самым обычным врачом, закрутится головокружительный роман? Но он возвращается в комнату, находит Чон Хосока, все еще полурыбу, почему-то нюхающего его одежду — грязную, на минуточку — и удивлённо спрашивает:  — Ты чего? Она же грязная.  — Вкусная, — грустно отвечает Хосок, с сожалением откладывая одежду, а Юнги, у которого рот складывается в идеальное «о», вдруг спрашивает:  — Ты голодный? Жрёт Хосок за десятерых. Он и с рыбой управляется один — Юнги благоразумно решает сдержаться от не слишком вежливого «каннибал» — и свежеприготовленный омлет съедает, почти не пережёвывая, и всю воду в доме выпивает, припадая потом к крану и долго стоя, подставив язык под холодную струю. А сейчас он страдальчески охает, царапая грубое дерево, пока Юнги — он даже язык высунул от усердия! — почти полностью закрывает, как оказалось, не такую уж и глубокую рану.  — Всё, я закончил, — с облегчением говорит он, когда в последний раз критически осматривает залатанную кожу. Хосок пытается осторожно двигать плечом, но болезненно шипит, почувствовав неприятную, тянущую боль. Юнги неодобрительно цокает языком: — Нет, посиди, а лучше полежи пока. Хосок молчит, пока Юнги укладывает его в свою кровать. Недолго думая, он устраивается рядом, всё равно приходя к мудрому заключению, что вряд ли этой ночью ему удастся заснуть. А Чон вдруг хватает его за запястье и несильно сжимает.  — Ты не убивать меня? — шёпотом спрашивает он, смотря тревожно, почти со страхом. И это на Мин Юнги-то, которого он весь вечер обзывал «маленьким человеком»!  — Нет, конечно, — удивлённо бормочет Юнги, почти пугаясь такого исхода событий. Чтобы он убивал Хосока? Да никогда в жизни!  — Другие человеки хотеть убивать, — признаётся Чон, потирая щеку, и Юнги замечает в слабых лучах рассветного солнца, какая у Хосока чистая и смуглая кожа.  — Ну, я же хороший, — бурчит Мин, почти обижаясь на такое сравнение. Ведь Хосок не такой как все, такой необычный и чудной, а он, Мин Юнги, стало быть, тоже «не такой как все». По крайней мере, ему очень хочется быть таким в глазах Чон Хосока, не-человека из океана.  — Да, — соглашается Хосок, приятно улыбаясь. Он хочет перевернуться на спину, но Юнги перехватывает его за бок и, бог знает почему, вдруг смущается тепла, исходящего от чужого тела.  — Не двигайся, я же сказал, — шепчет он, заставляя Чона лечь обратно.  — Когда я спать, я трогать себя, — говорит это чудо с плавниками, а Юнги глаза к потолку воздевает, не зная, как справиться с этой не шибко грузной информацией, рождающей так много вопросов: как трогает? Где трогает? Для чего трогает? Но Хосок сам отвечает на все вопросы сразу, когда кладёт шершавую ладонь Мину на грудь и мягко скользит ею. Просто гладит, без всяких задних мыслей, которыми успела наполниться голова Юнги. Мин замирает под этими прикосновениями, неосознанно втягивая живот и тут же злясь на себя за это смущение. Он же, блять, мужик! Да, немного голубоватый, но он может гордо похвастаться званием актива, которое носит вот уже три года!  — Тебе нравиться? — звучит без тени пошлости, даже как-то по-наивному искренне. Так дети интересуются у взрослых, нравится ли им мороженое на палочке.  — Ну, нормально, — пыхтит Юнги, на самом-то деле лужицей растекаясь от мягких касаний.  — Тогда и ты сделать мне, — улыбается Хосок, убирая руку с чужого тела и довольно потягиваясь. …Юнги определенно свернул в своей жизни куда-то не туда. Мало того, что он накормил этого не-человека и рану ему залатал, так ещё и сеанс массажа принялся устраивать. Молодец, Мин Юнги, только стриптиза не хватает! Но отчего-то всё возмущение гаснет, вдруг становится блёклым-блёклым, когда Хосок перехватывает ладонь Юнги, жмёт к своей щеке, а потом благодарно целует, вгоняя парня возле себя в густую краску.  — Все человеки плохие, а ты хороший, — говорит Чон простые слова, так тихо улыбаясь, что Мин совсем теряется от этого жеста неприкрытой нежности.  — Тебя много обижали? — вопрос вырывается сам собой, гонится за ускользающей тенью уязвимости на лице Хосока. Тот продолжает улыбаться, хоть и губы его трескаются от налёта воспоминаний.  — Я всегда быть один. Когда я быть ребёнок — я быть один. Когда я быть большой — я опять один. Поэтому человеки много хватать и бить меня. Я не могу бить их, потому что я всегда один, — и всё это с детской, маленькой улыбкой на лице, с сонным доверием в глазах. Юнги замирает от этой болезненной, сквозящей отчаянием правды в жизни Чон Хосока. Вот ведь, как, оказывается, это легко — описать одиночество. Тут даже среди людей жить и говорить не надо. И тогда Юнги думает о том, о чем думал два месяца назад, когда в агонии звонил матери, надрываясь и безмолвно моля о помощи. Он вспоминает вдруг старую как мир истину: человеку нужен человек. И плевать, что не всегда в этой системе участвуют два человека. Не-человек тоже сойдёт.  — Давай вместе быть одни, — шепчет Мин, не решаясь выразить мысли в более смелом ключе. Может, он так отчаялся, что даже в морском чудище готов найти родственную душу, лишь бы окончательно не промёрзнуть одному? Юнги не знает, он всё ещё не понимает. Он осторожно двигает пальцами под чужой рукой, внимательно следя за расползающимся выражением радости на смуглом, заострённом лице, и с волнением замирает на тихом:  — Тогда я больше не быть один.