Когда цветы заговорят.

Токийский музей архитектуры и искусства – то место, которое так любит Накахара. Если бы представилась такая возможность, он был бы не против стать одним из известнейших людей, которые ходят на собственные выставки под прозвищами и не выдают себя. Те самые детские байки, где ты самый прославленный и самый яркий из всех, кто есть в этом мире. Слава, папарацци и куча фанаток вокруг. Много разных возможностей, желающих закрутить с тобой роман. А дальше всё по клише: влюбляется в обычную девушку и строит с ней счастливую совместную жизнь. Но это всё сказки, не более, тем более, обычное детское воображение, ведь жизнь у известных личностей сложная и не состоит из сплошной сахарной ваты. Честно говоря, она даже кошмарнее, чем представляется, потому что нет этих самых служебных интриг, кучи друзей. Если у тебя вообще есть друзья, потому что ты при деньгах и тебе хорошо, а им всем плохо, и они сильно завидуют, ведь не смогли устроить свою жизнь точно так же, как устроил ты. Они хотят тебя разорить, подлизываются и забирают всю твою доброту и доверие. А после бросают в самый нужный момент, отмахиваются от встреч, если они им не выгодны, и всегда отмазываются, повторяя «у меня дела!» или «я занят, прости.», а иногда и вообще не извиняются за то, что снова рушат все планы и отказываются в самый последний момент от встречи, прогулки или ещё чего подобного. И Накахара давно уже уловил суть жизни, понял, что и как надо делать, зачем надо делать. Но по сути своей он уверенный и идёт до конца, если что-то задумал. Не сказать так сразу, что этот мелкий пацан может из себя что-то представить. Тем более, что и по росту не вышел, и даже директор музея сначала посмеялся, когда увидел, как этот ребёнок пришёл к нему устраиваться ночным охранником. Да, ростом не вышел, телосложением тоже, но вообще-то силы у него есть и если надо, может навалять или дать обидчику по лицу так сильно, чтобы потом нос в травматологии вправлял. Где-то тихо включается патефон, что заставляет Накахару нахмурится и глянуть в дверной проём. Вставать лень – проносится в рыжей голове, и он включает экран компьютера, чтобы глянуть на камеры. Но даже это делать лень. Хочется спать, а вроде и уснуть не может, поэтому лишь вздыхает и берёт фонарь, лежащий на столе. Так как включать свет во всём музее нет и не имеет смысла, ведь рубильник в подвале, а их, признать, Чуя боится. Странно, наверное, такое получать от ночного охранника, поэтому об этом он никому и не рассказывает, а в подвал зайдёт, когда посветлеет и ему станет не так лень идти до рубильника. Ну, и не так страшно будет это делать. Он проходит мимо картин, колонн и застеклённых столов, где лежат невиданные ранее детьми экспонаты. Холсты, на которых так нежно вырисовываются очертания человеческого лица, что невольно думаешь, что люди на них живые. Множество разных картин, заставляющие остановиться и всмотреться в их эмоции. Некоторые из них словно что-то говорят или даже улыбаются. Например, «Девушка, рыдающая в саду.». Наверное, это один из шедевров, который заинтересовал Чую. Поэтому сейчас взор ярких голубых глаз устремлён на выведенные маслом линии моста, высоких деревьев глицинии и кустов лазурных роз. Он наслаждается красотой написанного, очертаниями девушки, узорами на её кимоно, скрытое тучами солнце, на майской траве видны лепестки цветущего дерева и, наверное, Чуя наблюдал бы за этим вечность. На миг все звуки отошли на второй план, Чуя, не мигая, заворожённо смотрел на картину. Казалось, ещё чуть-чуть, и он почувствует дуновение ветра на своих щеках и почувствует кружащий голову аромат цветов, вечность бы бегал взглядом аквамариновых глаз по картине, но из мыслей выводит прерывающийся скрипучий звук патефона, который заставляет зажмуриться и повернуть голову в сторону этого экспоната. Разве там была пластинка? Да даже, если бы и была, игла не могла опуститься сама по себе. Это немного настораживает, но все окна плотно закрыты на засовы, и не мог это сделать ветер или воришка. Ну, или возможно, игла была опущена. Честно признать, это уже и не настораживает, и даже не волнует. Ему лишь убедиться, что в музее никого нет, и ничего не пропало. Накахара отворачивается от картины и шагает в сторону того самого патефона, даже не зная, что малиноволосая рыдающая девушка в картине встала с небольшой ступеньки на энгаву, отходя в сторону, уже к глицинии. И лик её изменился: теперь она радостная и счастливая, разглядывающая цветы. Зонт в руках аккуратно ложится на острое плечо, и как только маленький охранник скрывается за углом, покидает рамы своей картины, ступая куда-то вглубь галереи. — А тут нет названия... — тихо шепчет юноша и переступает через красную ленту, подходя к картине, которую видит здесь впервые. Странно, он и не думал, что тут есть подобное, хотя чему удивляться? Галерея токийского музея действительно прекрасна. Накахара даже на несколько минут вновь забывается в этом мире: мужчина, изображённый на холсте кажется таким знакомым что ли? Юноша разглядывает его, не смея двигаться, даже дышать, сглатывая вязкую слюну от волнения, ощущая, как всё внутри переворачивается и заставляет рвано дышать. Он места себе найти не может: тёмные шатенистые пряди обрамляют по-аристократически бледную кожу, тяжёлые роскошные одежды аккуратно ложатся на его тело, а губы скрывает веер с синим расписным узором. Десять пышных хвостов красуются позади его спины, а пушистые со стороны уши стоят кончиками вверх. Ёкай... Почему-то хочется протянуть руку вперёд, коснуться его волос и аккуратно их погладить, но как только Чуя начинает поднимать ладонь, чтобы вытянуть к картине, как понимает, что вершит глупость. — Боже, Чуя, это же просто картина... Говорит рыжеволосый сам себе и вздыхает, отходя назад. Надо бы сходить до того патефона, который Накахара никак не может посетить, потому что его вечно что-то останавливает. Но из головы не выходит та картина, потому что лис кажется таким знакомым, словно они встречались уже где-то, но это чисто физически не может быть, написано в эпохи Тайсё! А сейчас двадцать первый век, невозможно такое, чтобы они виделись. Просто невозможно. В спину ударяет прохладный летний ветер, и Накахара выключает фонарь, чтобы в случае чего не показать, что находится здесь. От небольшого беспокойства он сделал первое, что пришло в голову. Глупенькое действие глупенького Чуи. Но почему-то становится так не по себе. — Откуда ветер может здесь взяться? Я стою в середине коридора галереи. Позади меня картина с кицунэ и ничего больше, — нервно проносится в голове Чуи. — Только если... Холодок пробирается по спине, и мурашки маршируют по тонкой кожице. Он здесь всего лишь первую ночь работает, а уже нарвался на неприятности. Да, это определённо можно назвать неприятностями. Страшно... липкий страх заставляет безмолвно стоять на месте, почти не дышать и надеяться на то, что всё пройдёт, и всё сможет нормализоваться. Сердце колотится, оттанцовывая в бешеном ритме. Он не хочет поворачиваться, и это не потому, что он трусишка, а потому, что не хочет нарваться на неприятности. Если их таковыми можно назвать, потому решает обернуться. — Не все ведь такие смелые. — бархатный голос прокрадывается в уши. Накахара вздрагивает, будто у него остановилось сердце. Он не может даже пошевелить и пальцем. Чуя стоит и смотрит прямо вперёд испуганными глазами, пытаясь вдохнуть побольше кислорода в лёгкие, но на шею словно давят, не разрешают даже выдохнуть засевший в груди кислород, от которого уже кружит голову. О таком его никто не предупреждал, и что делать в этой ситуации, он не знает. Остаётся только стоять столбом и в страхе смотреть на карие глаза напротив. — Удивлён, наверное, да? — та самая девушка с зонтом зажигает красные свечи и смотрит на юношу, который сидит за котацу и нервно потирает пальцами свою яноми, в которой дымился зелёный чай с клубникой. Он не то, что удвилён...он в обморок от шока упал! Кицунэ подхватил рыжика и не позволил удариться головой о плитку, ну, и хвостатый не скрыл того, что загляделся на этого ребёнка. Для него Чуя действительно ребёнок. — Что вы.. здесь делаете? Как вы оказались тут? Вы же нарисованные... Как вы все выходите из картин? — обескураженно и с некой тревогой задаёт вопрос Чуя, поднимая голову и отрывая лиса от интересного занятия. Последний же крутил его кудряшки, думая, какой он славный, маленький мальчик. Чуе это, конечно, не нравилось, но ему сейчас это было не важно. "Что они здесь черт возьми забыли? Как нарисованные существа могли оказаться в реальности? Что им здесь нужно?" — много вопросов мелькало в голове, на которые "маленький мальчик" нервно ждал ответа. Всё так же с тревогой и удивлением смотря на своих собеседников. Девушка медленно закурила кисэру и улыбнулась, доливая в кружку чая Чуи, параллельно начиная свой рассказ: — Не шевелись, иначе ты получишь по лицу!! — художник рычит, смотрит недовольно, щурится и швыряет кисточку в объект позирования, потому что этот самый объект начал его передразнивать. Вот ведь скотина сутулая! Наверняка ведь специально это делает, чтобы вывести из себя Чую. И он ведь этого не скрывает: корчит рожицы, высовывает язык и постоянно что-то делает, не сидя на жопе смирно. — Ауч! Чуя! Ты слишком жесток, меня нельзя бить, я вымирающий вид! — лис подпрыгнул и увернулся от кисти, летящей в него. Вот ведь бестия рыжая, такая злюка! И как Дазай ещё его терпит? Непонятно, но он всё равно уже привязался к этому человеку, а человек привязался к кицуне, и не скажешь ведь, что они даже встречаются. Да что там, они уже втайне ото всех помолвлены. Во всяком случае, тайны теперь незачем скрывать, ведь Чуя покинул деревню, его изгнали оттуда. Он — предатель, и он отвергнут людьми, и ведь это только потому, что влюбился в этого наглого лиса, который умеет давить на жалость и ведёт себя, как маленький ребёнок. Художник отходит к окну и отворяет ставни — прохладный летний ветер заходит в комнату и расслабляет, становится легче и спокойнее, но если он и привёл чувства в норму, не значит, что он не зол на этого придурка! Он не то, что просто зол, он в невероятном гневе!! Нашёл время, чтобы дурачиться, ведёт себя, как ребенок малый, ей богу. — Ну Чуенькаа~. Ты обиделся на меня? — лис подкрадывается сзади и руками обвивает аккуратно выраженную талию, прижимая юношу к себе и прикасаясь губами к оголённой тонкой шейке, начиная покрывать её влажными поцелуями. Мурашки маршем пошли по спине, и Чуя уже хочет начать отпираться и снова говорить, что лис полный идиот, как вдруг ощущает, что Осаму пробрался ладонями под ткань летней юкаты, нахально лапая рыжика за бёдра и ягодицы. Если ему вдруг захотелось извиниться подобным способом — Накахара запрещает! Хотя это бред, потому что лисы — существа похотливые, и им нужно занятие сексом на постоянной основе. Во всяком случае, для Дазая точно, и за ночь он может пойти на три захода, правда, утром Чуя сидеть вообще не может. Во всяком случае, это проблематично, и он кладёт на пятки себе ещё один дзабутон, который раньше нагло пиздил у лиса, а теперь тот даже сам добровольно отдаёт его. Ну что сказать, приручил дикое животное. Накахара не только изгнанник деревни. Он не понимает, как так получилось, ведь, как он помнит, оба родителя люди, они его растили и воспитывали. И сейчас речь совсем не об изгнании, нет. Конечно, многие говорили, что Чуя не похож на своего отца, но какое ему до них дело? Он был ещё маленьким ребёнком и думал лишь о том, что это наверняка просто так вышло, ничего же серьёзного нет и не было. Но, наверное, судьба связала крепкой нитью с лисом, когда они встретились в лесу: Накахара был тяжело ранен и еле передвигался. Ноги совсем не слушались его, а за собой он оставлял кровавый след, тем самым ведя по этим следам ёкая, который позарился на его тушку. Существует пословие, что лис, если человек полностью чист и не совершал никаких грехов, может к нему привязаться. И, наверное, этот рассказ не был бы рассказом, потому что именно Осаму привязался к этому человеку и, скорее всего, даже полюбил, ведь его чувства отнюдь не детские. *** — А тебя как зовут? — спрашивает маленький мальчик, шагая рядом с лисом и доедая свою булочку, которую это дивное существо так любезно одолжило. Чуя ушёл вглубь леса и потерялся, и кицуне не был удивлён, такое часто происходит, да только вот люди искали малыша в окрестностях деревни, ведь чтобы зайти в лес, нужно помолиться в храме и отпустить молитвой все грехи, а для людей такая задача слишком сложная. Мальчик легко прошёл, потому что ещё мил и невинен, и именно поэтому на него никто не напал, хотя могли. — Меня зовут Осаму. — шатен улыбается и аккуратно берёт ребёнка на руки, наблюдая, как последний заинтересован шевелящимися треугольничками на голове своего нового друга. Поэтому маленькая ручка потянулась к ушкам, тиская их. Дазай нашёл ребёнка случайно, малыш пытался залезть на дерево, чтобы достать вкусные спелые персики. И ведь лис добродушно помог, поднимая мальчика выше. Персик он съел, а теперь набивает щёчки булочкой. Видимо, не зря шатен сладости в рукавах юкаты носит. — Ты Ося! — вдруг выдаёт мальчик и ярко смеётся. Веснушчатые щёчки в самую малость краснеют, и ребёнок улыбается, доедая булочку. Он смотрит в сторону выхода из леса и крепко обнимает кицунэ за шею. — А ты будешь приходить в гости? — Конечно. Обещаю. — отпуская мальчика, Дазай нежно улыбается и смотрит на то, как отец Чуи бежит сюда, уже обнажая клинок. Вот ведь скотина, и это, видимо, благодарность за помощь, да? Но шатену до этого уже нет дела: он возвращается обратно в лес прежде, чем мальчик успевает окликнуть его, чтобы познакомить с отцом. Но не обнаруживая нового друга рядом, очень сильно огорчается, и на глазках выступают слёзы. — Чуя! Ты в порядке?! Он тебя не напугал, ничего с тобой не сделал? — Я хочу обратно к Осе! — восклицает мальчик и показывает пальчиком в сторону леса, на что отец злится и берёт ребёнка на руки, уходя в сторону деревни. Он не желает, чтобы его сын общался с ёкаем, это плохо закончится, и это никогда не будет нести пользу, люди должны жить отдельно, а духи отдельно, в своём лесу, и правило это не обговаривается. С той встречи Осаму начал наблюдать за мальчиком.