Когда цветы заговорят.

— Ты пришëл! — мальчик радостно улыбается и бросается к кицуне, который появился на заднем дворе. Как и обещал, пришëл. Чуя аж светится от счастья, впервые за несколько дней, потому что он весь погрустнел и поник — отец запрещает ему общаться с Осей. Но это неправильно! Разве можно так запрещать что-то делать? Ведь Ося добрый, хороший и милый, он помог ему выбраться из леса, потому что мальчик заблудился и сам выйти не мог. — Тш-шш. — лис прикладывает указательный палец к губам и улыбается, кивая. Мало-мало целый месяц прошёл. Отец Чуи строго караулил, чтобы дух не пришëл к ним домой за сыном, но, благо, перестал. Да и Чую стал отпускать по окрестностям деревни, как и раньше. Поэтому ничего мальчику не стоило сейчас быстро надеть на ножки таби и дзори, а после стремглав понестись бегать и гулять. Поэтому осведомляет отца о том, что пошëл погулять. — Когда я шëл сюда, видел большое-большое поле с цветочками. Если хочешь, мы можем сходить туда. — лис довольно так улыбается и берëт мальчика за ладошку, шагая по пустой улице. Не особо здорово будет, если кто-то увидит духа рядом с мальчиком. — Только давай договоримся, что обо мне ты никому-никому не расскажешь, хорошо? Потому что это был первый и последний раз, когда они встретились, разлучаясь на долгие годы, нетерпеливые минуты. Чуя выходит на энгаву: пасмурно. Щурится от неприятного серого света и выдыхает, закидывая на плечо сумку для трав. За поясом висела катана, но она скорее для защиты. Он решил не идти по стопам отца, ему не хочется убивать духов, ему не хочется их мучать и отправлять в мир иной, прямиком в ад. Наверное, это потому что в рыжей головушке остались воспоминания того, как ему в детстве помог лис, но очертания его лица, его взгляд, даже цвет волос — всë позабыто. Он помнит лишь ту маковую булочку и тëплые прикосновения широких рук, мягкость ушек, которые успел потискать. Они были очень мягкие! Помнит, как ловко лис заплетал косички из отросших волос, вплетая в них цветы азалии. И ведь Чуя не понимал, почему именно эти цветы были в руках у лиса, пока не прочëл. Азалии на языке цветов говорят «дождись меня», при нежеланной разлуке. Лис не хотел уходить... А тот венок из розовых камелий означает тоску, большую тоску, восхищение. Это заставляет улыбаться, ведь тогда этими цветами лис доносил то, что не мог сказать — эти хвостатые очень гордые существа, они никогда не скажут о том, что чувствуют, им легче вырезать себе сердце или вспороть живот, но не рассказать о своих чувствах и отвергнуть. Накахара собирается полностью и идëт в лес. Он никогда туда не заходит через храм — его душа очищена от грехов, все отпущены и рыжик никогда их не совершает, потому что это отвратительно. Ему всего шестнадцать, он чист и невинен в прямом и переносном смыслах, потому что у него нет даже невесты. И это плюс. Не надо для того, чтобы пройти в лес, тысячу раз подниматься к храму. Нет, Чуя не ленивый, просто ему это не особо удобно делать, ведь все растения достаточно далеко от местонахождения храма. Поэтому он уже отмаливает грехи, находясь в лесу и благодаря Богов за то, что разрешают срывать травы и использовать их в своих личных целях и для лечения людей. Чуя не считал свою работу лекарем основной, потому что он также пишет картины. Кому-то продаёт, кому-то пишет на заказ и живëт этими деньгами и бессонными ночами. В принципе, ухватывает девяносто тысяч йен(а для Японии это не так уж и много), и этого хватает на месяц. Живëт один, ведь отец умер, спился. Что уж поделать, Чуя не тосковал, так как особо не скучал и не любил отца, он не мог дать того детства, которое было у других детей, хотя хотелось. Он остался сиротой буквально, потому что нет родственников, нет друзей, родителей, живëт один, зарабатывает сам. Ступая на сырую от недавнего дождя землю, Чуя складывает ладошки вместе и начинает молиться и высказывать слова благодарности, после вытаскивая из сумки небольшой нож и шагая по заученному маршруту, срезая травы и аккуратно складывая каждый вид в отдельный кулëк, чтобы не смешать их друг с другом — целебные свойства пропадут. И, наверное, знал бы он, что так обернëтся всë, перевернëтся с ног на голову, он резко со спокойной дорожки перепрыгнет на другую, остался бы дома, точно остался бы дома! Но видимо была такова судьба, потому что Чуя не ясновидящий, а это предугадать было буквально невозможно. — Человеческий...детëныш, да? — Чуя как по приказу обнажает свой клинок и резко оборачивается, тяжело дыша. Он просчитался? Сегодня была дождливая погода, значит лисы не должны были выходить из домов, они же жуть какие опрятные! От них за версту пахнет чем-то приятным. Может, сегодня он просто слишком устал, вот и не ощутил рядом с собой лиса? Но во всяком случае ему надо бежать. Бежать, чëрт возьми!! Было бы это так легко: он стоит на месте, а сковывающий липкий страх позволяет лишь сжимать отцовскую катану в руках, чтобы в случае чего отбиться и убежать. Убежать, конечно! Когда он даже ноги с места сдвинуть не может. Неприятный осадок остаëтся в груди достаточно быстро, а адреналин скачет, как бешеный: Чуя не может здраво соображать, еле разворачивая голову в сторону источника звука — за спиной услышал хруст. Но в следующий момент рука отнялась болью: ноющая и отвратительно пронизывающая всë тело. По рукаву стало стекать что-то горячее, а сжимать катану этой рукой становится невозможно, словно еë...сломали? Взгляд аквамариновых глаз падает на эту руку. Твою мать! Кажется, у него там сборище всех переломов, которые только существуют! Хочется закричать, но голос словно пропал, встав комом в глотке, впиваясь острыми длинными шипами и разрезая кожу. Чуя не то, что сознание готов потерять, он не может сдвинуться с места. Но в порядок мысли приводит ласкающий над ухом шëпот. — Вот ты и попался. — кажется, так рыжик точно никогда не действовал. Даже представить себя не мог в подобной ситуации. Резко разворачиваясь, он решает всадить лису в ногу катану. Это решение казалось ему самым оптимальным и самым наилучшим, потому что так он сможет скоротать время, пока кицуне будет регенерировать. Точно влип, потому что этот разъярëнный рык надо было слышать — бежал Накахара, куда глаза глядят. Но и лис не собирался отступать, потому что сразу же ринулся за человеком, еле бегущим по мокрой траве. Рука наконец начала болеть сильнее, перелом буквально сковывал все движения и это плохо, потому что в таком случае далеко он не убежит. Просчитался вдвойне — перед ним как из неоткуда появляется ещë один кицуне, которому рыжик, к сожалению, падает в ноги. — Ты куда так бежишь, малыш? — милый парень присаживается на корточки перед шатеном и, видимо, ничуть не удивляется тому, что мальчик лис. В таком раннем возрасте и уже с двумя пышными хвостиками. Милота. — Так куда и от кого бежишь? Мальчик не отвечает: продолжает молча сидеть на сырой после дождя земле и тяжело дышать. Он бежал от чëртовых охотников, и приведëт их сюда по следу своей крови, потому что рана не успела ещë затянуться — у лисëнка недостаточно маны, и даже притупить боль невозможно, он просто влип. Дождик начинает мелко капать: маленький кицуне нашëл в этом большое спасение, ведь в таком случае след его крови будет смыт. В карих больших глазах ещë мелькают отголоски детства, ребячества, но они гаснут, как и надежда в этом мальчике. И сейчас он валяется в ногах человека, унижая себя, свой род и вообще всех. Во всяком случае, он начинает вставать. — Я Атсуши Накаджима. У тебя довольно глубокая рана, Осаму. — откуда он знает его имя? Мальчик широко распахнул глазки и похлопал ими, внимательно наблюдая за тем, как юноша с белоснежными волосами достаëт небольшой нож, немного запачканный в траве — предположительно, он для срезания трав и растений. И этот парень полоснул ножом по руке, протягивая вперёд, тем самым выдавая пригласительный жест, мол, ты можешь выпить. И мальчик не отказывается: берëт пальчиками ладонь Атсуши и аккуратно слизывает кровь. Немного хватит для полного восполнения маны, а там уже и дальше видно будет, потому что рана затянется, а потом надо будет бежать искать себе убежище, в котором можно жить. Но юноша словно читает мысли, потому что предлагает пожить у себя. Лисëнок не против, но это тогда надо выходить из леса в деревню, к людям. А вдруг его там увидят? Это совершенно небезопасно. — Вот и отлично, твоя рана начала регенерировать. Косточки быстро срастутся. — ему сломали левую руку. Посчитали ребёнка потенциальной угрозой и захотели устранить. А посчитали угрозой, потому что увидели, как мальчик резвится в цветочном поле, улыбаясь впервые за свою долгую жизнь. — Хорошо, как тебя зовут? Ты можешь не бояться меня. — Дазай... Осаму... — молвит мальчик и получает одобрительный кивок на пару с улыбкой. Он не опускает взгляд, смотрит прямо в глаза человеку, отчего у последнего бегут мурашки по спине. Аж холодок почувствовался от этого почти убитого детского взгляда. — Это моя добыча. — лис, который ранил Чую объявился, явно желая забрать 'своë'. Шатен скалится, хмурится и рычит, не позволяя подойти к тому, что уже является не его жертвой. Лишь берëт человека на руки, достаточно аккуратно, а после шагает в сторону своего дома, чтобы помочь рыжику. Он ведь не изменился.. Сколько лет Дазай наблюдает за ним уже каждое утро и каждый вечер: чувства только крепче, а этот ребëнок только красивее. Любовь духа с человеком — заранее проигранная игра, но Осаму не сдаëтся, ведь для чего он терпел все эти долгие десять лет? Для того, чтобы снова упустить мальчика из виду, потерять, чтобы никогда с ним больше не увидеться? Нет, явно не для этого. — Отпусти меня... Куда ты меня тащишь, твою мать?! — Накахара брыкается, пытается слезть с рук кицуне, но всë бестолку: его не слышат, и из-за этого рыжик злится лишь сильнее, но травмировать раненую руку ещë больше не хочется, поэтому как-то усмиряет свой пыл и лишь спокойно лежит на руках лиса, стараясь всегда быть наготове и в случае чего не облажаться. Это очень сильно ударит по авторитету: обманули, как маленького котëнка и чуть не убили второй раз — будет очень здорово. — Мы идëм ко мне домой, Чуя.