Когда цветы заговорят.

Щебетание птиц за окном умиротворяло. Хотелось дальше спать и ни о чём не думать, но, к несчастью, уснуть не получалось совсем, и рыжик лишь вертелся с бока на бок, выискивая точку, где будет прохладно, потому что Осаму слишком горячий. Оно и понятно, ведь он дух, а не человек, поэтому температура его тела неестественна для людей: ночью более повышена, а днём понижена — хотя, зимой всё наоборот. Ну, это, конечно, не трудно понять, потому что зимой свою задницу согреть хочется, так что, хочешь или не хочешь, а температура будет повышена. Да и в целом лисы — очень тёплые существа, поэтому зимой рыжик будет бессовестно эксплуатировать Дазая, залезая ему под хаори и грея носик, потому что в лесу, особенно в этом, зимы очень холодные, а учитывая, что живут они около открытого водоёма, то и воздух ледяной, что ещё хуже. Да, носик Чуя будет греть точно, нарочно прикасаясь ледяными ладонями к горячей забинтованной шее. Как же хорошо, что у лисов не свойственно снижаться температуре зимой настолько сильно. Можно в действительности нагло эксплуатировать Дазая! Очень классно. Рыжик сейчас спарится, потому что ну очень жарко. А Осаму жмётся так сильно, словно все косточки переломать хочет. Ну и ладно... Честно говоря, эти крепкие объятья слишком уж нравятся Чуе, чтобы как-то их прерывать, тем более, если учитывать, что только в них он ощущал себя спокойно. Очень спокойно. В любое время и в любом месте — за исключением моментов, когда Чуя помогал кому-то из раненых, — Дазай обнимает его, и, честно говоря, иногда лекарь брыкается и показывает своё 'недовольство', но по большей части полностью расслабляется в объятьях, чувствует себя до дрожи в ногах спокойно, и так, как не чувствовал себя никогда. Между прочим, обниматься с шатеном – одно удовольствие, учитывая, что лис сгребает в охапку, целиком обнимая, чуть ли не тиская до смерти и зацеловывая каждый миллиметр открытой кожи. Ох, боже, иногда Чуя сравнивает их с котами, потому что всегда 'лижутся'. И, если Дазай захотел, значит так и будет. Он до жути ленивый и любвеобильный, но тем и славится, потому что это же Осаму... С ним даже валяться на футоне или слушать его чтение приятно, чего уж там. Вчера перед сном они напились. Точнее, напился только Чуя, потому что его низкая толерантность к алкоголю не позволяет его распивать в больших количествах, тем более, учитывая хрупкое телосложение и низкий рост, можно даже понять, почему так быстро пьянеет. Эх, иногда быть таким низкорослым — ни мелким, ни коротышкой, ни грибочком, ни котёночком, коим и является, а низкорослым! — не очень неудобно, потому что тебя либо не замечают, либо над тобой смеются и называют малявкой, либо ещё что-то... В общем, причин не любить себя много, скажу так, поэтому Чуя просто мечтает в свои шестнадцать вырасти так, чтобы перерасти даже Дазая, или хотя бы быть одного с ним роста, потому что его вечные подколы и умиления раздражают и выводят из себя, Накахара это терпеть не может и скоро обязательно врежет шатену! — Когда ты проснулся? — хриплый сонный голос слышится совсем над ухом, Чуя еле заметно вздрагивает, когда понимает, что шатен уже не спит. Хотя, это можно было понять по тому, что лис сцепил пальцы своих рук чуть выше живота рыжика. Лекарь вздыхает и тихо шепчет: «не помню..» — потому что в свои мысли он окунулся с головою. Да вот только не понял, что Дазаю известны его мыслишки. Особенно самые последние. — Может подействовать обычный яд для человека, малыш.. — тихо шепчет Осаму всё также хрипло и сонно. У Накахары глаза распахиваются, и он чуть ли не подскакивает, да вот только сильные руки останавливают и крепче прижимают. Учитывая то, что рыжик повернулся спиной к его лицу, то и увидеть наглой ухмылки не смог, которая его так бесит. Наверное, оно и к лучшему, потому что точно въехал бы по лицу кулаком. Настолько сильно Дазай его бесит своими выкидонами! Поэтому, действительно к лучшему, что этой ухмылки он не наблюдает, лицо лиса останется в целости и сохранности. Но тем не менее... Чую пугает то, что шатен так легко его читает. Как открытую книгу поэмы Шекспира о тяжёлой любви Джульетты и Ромэо. Но не столько пугает, сколько удивляет, ведь рыжик закрылся, отгородился стенами, сделал всё, чтобы не показывать, как он нежен на самом деле. И всё равно Дазай читает всё: эмоции, мысли, мимику, поведение, даже прошлое, он, чёрт возьми, даже знает, что случится дальше, но всегда молчит, потому что, по его словам, это будет нечестно! Это пугает, потому что это настоящий Дазай. Холодный, никого и ничего не жалеющий, бессердечный пёс, влюбившийся в обычного мальчишку. Наглая задница! * * * — Чуя-кун, может, ты поведаешь мне то, где был всю эту ночь? Учитывая, что наша охота ещё не окончилась, я обязан знать, почему лекаря не было на месте. Тем не менее, ты не сообщил даже о том, что ты уйдёшь. У тебя какие-то проблемы? — Огай смотрит внимательно, наблюдает, разглядывает, старается словно что-то вынюхать, как пёс, показать, что обмануть его тяжело. Они оба знают, что происходит, но оба молчат — один из вежливости, а второй из-за страха быть отречённым. И если второй — Чуя — не понимал, что сейчас чувствует глава деревни, сидящий напротив и внимательно разглядывающий, как подросток очерчивает тонкими пальчиками край своей яноми, то первый прекрасно вникал во все эмоции мальчишки. Надо же, такой молодой, а уже такой влюблённый? Тем не менее, как-то способствовать тому, чтобы Чуя покончил с этими отношениями, Огай не будет, но ему будет неприятно, если правда вскроется, а рано или поздно это случится. — Я считаю, что не будем полагать этому конец. Вопрос времени, сам понимаешь, тем более, правда для людей будет более остра и глаза режет, сам понимаешь. Они считают их опасными, я тоже, но раз ты не считаешь так, у тебя есть на то свои причины? Я верно понимаю? — Мори терпеливо сидит и ждёт, когда лекарь ответит на все вопросы, даст ясный ответ такого поведения. — Вы правы. — сглатывая вязкую слюну и ощущая, какое сухое горло, он наконец подносит яноми к губам и отпивает чай. Слишком... Сладкий? Да, пожалуй. Перед глазами картина кровавого месива. Прошло четыре дня с момента, когда они ночевали у Дазая, когда Чуя наконец сделал это, но, чёрт возьми, он не может забыть. Его руки в крови, и пусть в самую малость человеческой, всё же.. — Чуя-кун, полагаю, этой ночью Вы выпили слишком много, так что нужно сейчас на завтрак выпить крепкий чай, чтобы чувствовать себя лучше. — Чуя стоит позади горничной, которая, сидя на корточках, копошится в нижних ящиках. Честно... Не хочется больше её видеть, она одним своим видом раздражает, от неё тошнит, хочется блевать, буквально. Честно говоря, рыжик не знает, сколько ей лет, не знает, кем была до этого, вообще ничего не знает, и ему этого знать не надо, он просто хочет понимать, что Дазай ему не изменит со всякими шлюховатыми горничными по типу этой. — Как будет лучше рубить? — Хмм.. Малыш, ты поставил меня в затруднительное положение... Но я считаю, что стоит замахнуться получше и пройтись под небольшим углом. — лепечет над самым ухом шатен, встав позади и обвивая руками талию своего мальчика. Чуя не впервые в руки берёт катану отца и не впервые проливает кровь такой нечисти, как полукровка. Рыжик заносит оружие получше, и пока горничная не успевает обернуться, осознавая что-то, рубит. Голова слетает с плеч, падая на пол, а Осаму довольно так мурчит позади, обнимая и прикасаясь к ладоням, запачканным в крови. Всё же, выражение лица Накахары особенно прекрасно в подобные моменты. Кровь льёт из шеи, пульсируя, пачкая стены и пол, ковёр, который расстелили несколько дней назад. Чуя тихо дышит, успокаиваясь и роняя из ручонок катану, понимает, что уже не стоит так крепко её сжимать, слишком сильно он это делает, не может остановиться. Слишком уж большую радость принесла эта смерть. А сколько их было? Две. Сколько ещё будет таких смертей? Никто не знает, знать не хочет и не узнает, потому что эту тайну двое унесут с собой в могилу. — И чем же тебя так зацепил Дазай? — у Чуи кровь в жилах стынет. Он молчит, не знает, что сказать. Мозг отказывается думать, разум помутнел, а по голове словно ударили чем-то тяжёлым. Причём, настолько тяжёлым, что хочется сейчас упасть и ни о чём не думать, прикрыв глаза. Рыжик снова глотает слюну, стараясь не издавать лишних звуков, пока страх ледяными руками сковывает и заставляет чувствовать себя неуютно. В комнате за один миг повисла неблагоприятная атмосфера, хочется прямо сейчас встать и уйти, но Чуя совершенно не в силах это сделать, потому что сейчас его словно привязали крепкими нитями к полу, а в ноги воткнули тысячи мелких иголок. Таких острых и маленьких, словно желают смерти. — Откуда.. — Он очень давно жил здесь. А потом, когда человека, приглядывающего за ним, убили, так как узнали, что у человека кицунэ в доме, убежал. Он сбежал с деревни, а куда — мы теперь не знаем. И я не хочу знать, Чуя. Но тем не менее, прошу тебя не забывать, что он — приравниваемый к божествам, он опасен. Я думаю, ты можешь идти, но впредь прошу предупреждать меня, если куда-то собираешься идти. Хорошего тебе вечера. — Огай хитро улыбается, и лекарь моментально вскакивает, покидая стены комнаты второпях. Дазай жил здесь. Дазай, чёрт возьми, жил в этой деревне! И абсолютно ничего не рассказывал Чуе? Вечером он обязательно получит.