Андория для грустных

— Такие вот дела, Дженни. — говорит Арчер бурой овце. — Я переспал с гребанным убийцей. Он брел с маленьким стадом в паре километров от дома. Жилье его матери и Юджинии стояло на отшибе, и до Миддлтауна было около 15 минут на байке. Арчер полюбил уходить так далеко от дома с самого раннего утра, едва рассветет. Завтрак он брал с собой, и добравшись до холма, делал там привал. От долгого перехода ноги гудели, и он с удовольствием ложился в пышное разнотравье и часами смотрел в небо. Джонатан вызвался выпасать овец добровольно — так он мог побыть наедине со своими мыслями. Но он чувствовал, что ему хотелось бы выговориться хоть кому-либо. Джонатан не замечал, как у него вошло в привычку шутливо болтать с Дженни. Это было намного проще, чем продолжить вести свой бортовой дневник. Его короткая стрижка отросла и завивалась теперь снова десятками локонов. По вечерам ему приходилось извлекать из них колючки. Их полно цеплялось и к его свободным хлопковым штанам. Джонатан совсем отказался от кожаной одежды и ремней — ему казалось, это возвращает его к бывшей дисциплине. А быть подчиненным какому-либо режиму сейчас хотелось ему меньше всего. Он рад был наводить новый порядок и пытаться собрать себя заново. Прошло около трех месяцев с тех пор, как он приехал домой к матери. Здесь, где желтизна поля встречалась на горизонте с пронзительной синевой неба, он ощущал себя почти в порядке. — Я в порядке, Арчер, — хрипло выдает Черек, неуверенно поднимаясь. Он слабо улыбается. — Иди к нему, чего ты замерз здесь? — Да, конечно, — бормочет Джонатан. Он пока не хочет себя ничем выдать. В горле все еще стоит комок и он чувствует, как дорожки от слез все еще стягивают кожу. Черек забирает себе второй лоток с заряженными гипоспреями и подталкивает его к выходу из медотсека. Арчер ступает и ему кажется, что каждый шаг по направлению к мостику дается все труднее и ноги будто наливаются свинцом. Ему хочется развернуться. Но что он будет делать в пустом медотсеке, он не знает. Джонатану и вовсе хочется отмотать время до начала того абсурда, в котором он оказался. Тогда, как кажется, целую жизнь назад, у него были какие-то шансы и смыслы, а теперь все кончено. Чем дальше он идет, тем тяжелее ему все становится осознавать. Неподдельные страдания людей, что он видел в файлах Шрана, были плодом тех же рук, которые он так исступленно целовал буквально позавчера. «Кумари» выглядит безжизненным — сигнал тревоги запускал экономный режим систем. И без того полутемные коридоры казались вовсе вымершими. Оттого было странно услышать в этой тишине сдавленный смешок. Джонатан не сразу понял, что смеется он сам. «Так, наверное, начинается помешательство» — думает он. Но парой секунд позже он догадывается, что просто не может справиться с тем, как быстро в нем меняются чувства. Он встряхивает головой, оказавшись перед тяжелой металлической дверью мостика. Она не реагирует на движение, и ему приходится приложить усилие, чтобы открыть. Джонатан делает шаг на мостик и понимает, как многое может измениться за считанные часы. Он медлит подойти к Шрану. Впрыскивает раствор сначала в тактиков и делает глубокий вдох. Безмятежно расслабленные черты коммандера теперь кажутся чужими, да и его собственное тело движется, будто на автомате. Джонатан слышит голоса очнувшихся тактиков как сквозь толщу воды — они засыпали его вопросами и галдели, один из них уже направился к коммандерскому креслу, и тогда Арчер впрыснул гипоспрей Шрану. Это ощущалось, будто оторвать прикипевший к коже пластырь — так же непосильно и болезненно. Но он уже решил для себя, что Шран должен спастись, чтобы ответить за все рано или поздно. С этой мыслью уже можно было жить дальше. Но он был совершенно не готов к тому, что Шран возьмет его за руку. Арчер замирает, и не отнимает руку. Он пока не решил, что с этим делать. И Джонатан дрейфует, позволяя инопланетянину сжимать свои пальцы. — Ты напуган, — как всегда, безошибочно определяет Шран. — Что случилось? Джонатан ненавидит, что внутри него что-то все-таки предательски дрогнуло от этого голоса. У Арчера слегка закружилась голова от того, сколько было всего в шрановом тоне. Это был голос командира, которому он был обязан подчиняться. Голос партнера и любовника, которому он так наивно доверил себя без остатка. И голос старшего наставника и друга, с которым можно было поделиться сомнениями. И последние пару часов все так легко перечеркнули свидетельства андорианской жестокости. Между ними открылась невосполнимая ничем бездна, которая обрушилась своей пустотой и ужасом на хрупкие плечи кадета. Арчер все медлит и скользит глазами по очертаниям лица Шрана, избегая прямого взгляда. Андорианские портупеи будто опутали его. Кадету казалось, что он в жестком каркасе дисциплины и порядка. Ремни с каждым движением держали его и сдавливали, впиваясь через китель в кожу и, вместе с этим вытесняли человеческие чувства вообще. Поэтому он обессиленно выдыхает, не выбрав ничего лучше, чем придерживаться расстояния, которое давала ему субординация. Та же бездна, только социально приемлемая. — Я оставил запись в бортовом журнале. Разрешите идти, сэр. Шран поводит антеннами, но задумчиво кивает. Джонатан чувствует спиной его взгляд, даже когда оказывается за дверями. Как он будет объяснять возникшие вдруг перемены в отношении, и как, черт возьми, он отменит то, чего сам так добивался не один месяц? Арчер встряхивается уже который раз, замечая, что чеканит по коридору шаг совсем по-андориански. Поднеся ладонь к замку своей каюты, он снова слышит собственный смешок. И не удивляется, когда сзади ему вторят таким же ироничным фырканьем. — Как здорово составлять расписание смен самому, правда, Арчер? Буду рад, если ты откроешь дверь. Кадет оглянулся и поймал повлажневший взгляд черных глаз. В обеих руках Черека было по бутылке эля, и одна их них была полной только наполовину. Джонатан чувствует, как с его собственных плеч спадает напряжение. Наверное, он сейчас бы совсем не хотел оставаться со своими мыслями одному. Даже если эмпат и проникнет в них. Черек не мог не ощутить, как над головой Арчера стали собираться тучи. Кадет закусил губу. Нет, он не поделится своим решением и мстительными мыслями с первым. И втайне надеется, что у Черека хватит тактичности не выспрашивать. Совсем скоро, кадет это знал от Форреста, будет подготавливаться учебник новой истории Объединенной Федерации, и туда просто не смогут не войти и архивы «Кумари». Адмирал рассказал ему это в шутку, мол, что кадет участвует в исторических событиях, не менее. Тогда и откроются вещи, которые Шран утаивает и от своего командования, и от правительства Федерации. Немало найдется тех, кто разделяет те же ценности, что и Арчер. Посол Совал, адмирал Форрест, оставленный им в Академии Малкольм и весельчак Трип. Но только не Шран. Джонатану тогда казалось, что все закончится тогда, как только он переступит шаттловый шлюз андорианского корабля. Потому он дружелюбно взглянул сейчас на Черека, и пропустил его в каюту, попутно удивляясь, когда он успел так набраться. Словно прочитав его мысли, первый сообщил: — Я начал пить в тот же почти момент, как вколол последний гипошприц. Не дожидаясь приглашения, Черек устроился на каремате у стены. — Всегда было интересно, сколько тебе лет, первый? — Тридцать два, — охотно сообщил он. — Я пришел к тебе не как офицер по морали, кстати. Именно морали мне, наверное и не достает… Арчер, первые мгновения настороженный странным визитом первого, вздохнул теперь с облегчением. Череку просто нужны были чьи-то благосклонные уши. И Джонатан, собиравшийся уже было складывать вещи в дорогу, вдруг передумал и присел с первым рядом. Разговор за выпивкой всегда помогал распутать любые неоднозначные чувства. И метис пододвинул к нему начатую бутылку, откупорив себе новую. — Ты вот, наверное, сейчас спрашиваешь себя, как можно взять себе отгул и выпивать, когда корабль только что избежал смертельной опасности? Я должен, наверное, быть сейчас на посту, — заговорил Черек снова. — Но не все так просто. Я должен положиться сейчас на решения коммандера. Это именно то, чему я научился и у тебя. Так уж и случилось, что я плод греха двух рас, и уже не принадлежу ни одной конкретной культуре — так почему бы мне не научиться и у звезднофлотских? Черека несло бессвязно, он перепрыгивал с темы на тему и вовсе не ждал живого участия в разговоре. Джонатан уже знал, что лучшая тактика сейчас — это просто кивать и вставлять время от времени удивленные междометия. Арчер не стал реплицировать стаканы, и опрокинул в себя первый глоток совсем как в ватаге байкеров, из горла. Так было вкуснее. Прохладный газированный эль щипал за язык и согревал изнутри. Так, мало-помалу к нему вернулось ощущение собственного тела, но ладонь еще помнила прикосновение сухих горячих пальцев тогда, на мостике. «Я все начал, мне, наверное, стоит и закончить», — решительно покивал себе Джонатан. Но новый поток сознания Черека заставил его снова вслушаться. — Я ведь даже ни разу не убивал, — рассказывал первый. — Брал в плен и далеко не гуманными способами — это да, но клянусь, ни одного даже самого подлого ромуланца не лишил жизни лицом к лицу. Что там у вас в учебнике по ксенобиологии написано? Андорианцы сами по себе совершенно не жестокие люди. Нас раздирает одно-единственное противоречие сейчас. Сохранить мирные священные традиции нашего прошлого в той ситуации, в которой мы сейчас оказались — задача не из легких. Можно уходить от конфликтов, даже не попробовав бороться за то, откуда мы пришли и чем мы являемся. Либо замарать руки кровью, но отстоять свое место. Ты знаешь, наверное, что дипломатия — удел вулканцев, а мы привыкли всегда брать свое в поединке. Андория — она для грустных. Я уже принял и отрефлексировал то, с чем мне приходится иметь дело каждый день. Я ведь даже был избит на первом свидании! Но все же, будь у меня выбор — Бетазед или Андория — остался бы на этих, хоть и проклятых, лунах. Джонатан, приободрившийся было, совсем сник от этих слов. Тирада Черека нагнала на него тоски. Была в Первом какая-то обреченность, из которой он черпал свои силы. Его занесло на «Кумари», как семечко на ветру, и поразительным образом метис в это все втянулся. Арчер удивлялся и немного позавидовал этому, потому что сам так не мог. Все, что вдохновляло кадета ранее, теперь поблекло и потеряло смысл. Записаться в Андорианскую гвардию ему теперь казалось глупой и максималистской идеей. Он попал бы из огня в полымя. Джонатан злился на себя. Как он не мог догадаться об этом ранее! Шрану просто нужны были новые подчиненные. И коммандер давал каждому на корабле то, в чем каждый нуждался: кто-то нуждался в подобии семьи, кому-то не хватало упорядоченности в жизни, а ему… Джонатан приложился к бутылке снова, чтобы заглушить внезапно осенившую его мысль. Он пришел на «Кумари» совсем голодным — он так жаждал быть понятым и быть близким хоть кому-то, что бросился очертя голову в отношения. Поэтому и не разглядел в Шране ряд красных флагов. Но вслух расслабленно сказал: — Судя по тому, что ты сказал, мне стоит взять академ, а не бросаться очертя голову на новую службу. — Вот как! Я знал, что ты отнесешься ко всему серьезно и захочешь сначала обдумать. — ответил на это Черек и Джонатан с облегчением выдохнул, поняв, что первый сейчас не чувствует его. — Насколько я знаю, Шран еще не подавал на тебя прошение. — Ну и славно. Увольнительной в три дня мне было маловато, — через силу смеется кадет, стараясь вести непринужденную беседу. — Молчи, ладно! Я вообще все это время пролежал с разбитым лицом, — первый аккуратно дотрагивается до скулы, будто проверяя, все ли зажило. — Я еще забыл принять свое лекарство, ты представь… И Черека опять несет трепаться о своем расстройстве. Джонатан сейчас чувствовал теплое, вязкое опьянение, и слушать первого ему почти что уютно. Все проблемы вдруг стали совсем далекими. * * * Джонатан подходил к дому и уже вечерело. Окна домика его матери подсвечивало оранжевым, а белые занавески плескались наружу. Из дома слышался мелодичный смех Юджинии и звон столовых приборов к ужину. Арчер немного замешкался, загоняя овец, но был спокоен. Эта ежедневная рутина стала ему уже понятной и привычной. Дома он никому не говорил ни слова о том, что переживает каждый день на выпасе. Но казалось, с каждым днем воспоминания все выцветали и уже перестали причинять боль. Двойственность его ощущений потихоньку срасталась в единое целое, ведь он чувствовал, что дома его действительно ждали. — Джонатан! — мать выходит на крыльцо и радостно машет ему рукой. И так каждый вечер. — Мой руки и садись за стол! Арчер запирает хлев и моет руки прямо на улице, плеская себе из ведра. Недолго думая, он умывается прямо тут же и вытирает лицо краем рубашки. Вода освежает и этот ежевечерний ритуал имеет свой смысл: в дом он заходит совершенно чистым от своих дневных раздумий. — Ух ты, сегодня лазанья! — говорит он, удивляясь своему беззаботному тону. — Сказали бы мне, я пригнал бы пораньше, чтобы помочь! — Да брось, — улыбается Юджиния. — Салли рада побаловать тебя, ведь тебя так давно не было дома. Джонатан ест свою порцию быстро, обжигаясь. От острого запаха специй глаза чуть слезятся, и он видит пространство столовой слегка размытым. Абажур над столом делает свет теплым, и Арчер понимает, что едва только выйдет из-за стола, то уснет крепко и быстро. — Не спеши, — говорит мать. — Оставь место для пирога. Юджиния вынимает из духовки румяную яблочную шарлотку. — Сегодня какой-то праздник? — недоумевает Джонатан, и женщины смеются. — Нет, просто так, — качает головой Салли, и Арчер догадывается, что сегодня за чаем будет какой-то длинный разговор. — Мы с Юджинией просто хотели тебе кое-что предложить, пока ты не в Академии. — Та-ак. — Джонатан тряхнул головой и набычился. — Я рад моей жизни здесь. Не хотел бы я что-то менять. Мам, завтра доставка, я пойду спать. — Стоять, — шутливо останавливает его мать. — Это очень важно. Доставка подождет. Я хотела поговорить об этом. Салли пододвигает с края стола кипу ветхих тетрадей и пару фотоальбомов. — Отцовские дневники? Зачем они мне? — Я подумала, тебе захочется их оцифровать и создать книгу воспоминаний о Генри. Скоро будет десятая годовщина, как его не стало. Это ведь твой отец, — торжественно начинает Салли. — Мам, все архивы давно уже есть у Звездного Флота, они обязательно что-то издадут, — отмахивается он. Он не понимает, почему вдруг матери пришло это в голову. — Пожалуйста, я не хочу ругаться. Я хочу обычной жизни, а не быть тенью героической смерти отца, понимаешь? Его тон начинает уже вибрировать и дрожать, он объяснял ей это уже не раз. — Это другое, — спорит мать, и Арчер чувствует, что есть еще что-то, что добьет его. — Видишь ли, ты был на инопланетном корабле. — Да, был, — внутренне подбирается Арчер. — Я нашла интересное свидетельство того, что Генри в свое время тоже брал под свое крыло инопланетянина. Ты говорил, что не вписался в тот коллектив. Но я верю, что человеческие ценности могут преодолеть любые культурные различия. Возможно, воспоминания отца помогут тебе разобраться и в себе. — Спасибо, я уж как-нибудь сам! — бурчит Арчер, но Юджиния мягко берет его за локоть. Это всегда действовало на него успокаивающе. Она, до того как жениться на Салли, была и крестной Джонатана. — А почему нет? — резонно замечает она, и Арчер глотает начавший подбираться к горлу комок. «Потому что я служил на корабле убийцы». — Я разошелся с ними в мнениях, — уклончиво говорит он, но язык все еще не поворачивается сказать домашним всю правду. Салли, похоже, чувствует, что над головой Арчера начинают собираться тучи, и растроганно говорит: — Пусть отец хоть на небе благословит тебя. Если бы он был бы рядом, он знал бы, как тебе помочь. Генри всегда был знатоком человеческой и ксенопсихологии. Если ему удалось приручить подростка-андорианца, то наверняка он нашел бы слова для собственного сына. — Андорианца? — поперхнулся Джонатан. — Почему я об этом слышу впервые? — Вот видишь, тебе уже интересно, — ликует мать и напряженная атмосфера чуть рассеивается ее добродушной улыбкой. — Давайте, я посмотрю, — смеется он. — Мне реально интересно, как отцу удалось приручить таких полудурков. Арчер получает свой кусок шарлотки в знак примирения и разговор уходит от космических тем, и он чувствует себя простым фермерским сыном снова. Он почитает завтра дневники отца так, словно это какой-то фантастический роман. Так они не смогут сделать ему больно. Он уходит наверх рано, внезапно устав от сохранения внешней невозмутимости при том, что его так и раздирали противоречия. Он не хочет иметь сейчас ничего общего с космосом. Джонатан сейчас просто симпатичный вежливый доставщик фермерских продуктов в Миддлтауне.