Границы суровой лжи

Достоевского дома не было. Он отправился по своим делам, а Осаму остался дома, нужно было убраться. Он всё еще не выключил музыку, под которую наводил чистоту в доме и вкупе с его догадками, песня уже не казалась ему такой весёлой. Дазай дрожащей рукой всё-таки заткнул свой телефон и уставился на время, следя за каждой пройденной минутой. Капающий на кухне кран нервировал его. Мысль, что Фёдор, его дорогой и любимый человек, тот, кто заботился о нём и его комфорте, тот с кем Дазай разделял самые яркие и радостные эмоции, может быть связан с пропажами, очень огорчала и пугала. Вернувшийся художник застал квартиру в какой-то настороженной тишине. Про себя он добавил гробовой. На мгновение Достоевский подумал, что Дазай куда-то отлучился и просто ему не сказал или, быть может, уснул. Но его предположения с треском разбились, когда он увидел, что тот сидит на диване в гостиной. Вся его поза, ссутуленная какая-то, будто он спрятаться хочет. Только от чего? – Дазай, что-то случилось? – осторожно спросил Достоевский. Тот, кого окликнули, вздрогнул и, словно не хотя, поднял взгляд на пришедшего. Что-то в этом взгляд заставило Фёдора приготовиться к чему-то. – Н-ну не то чтобы, я пока не знаю, – голос Дазая дрожал, он был, как на иголках, заламывал пальцы и норовился отвести глаза, но упрямо смотрел на Фёдора, – нам… нужно поговорить. Было по-настоящему страшно. Выступил холодный пот, а на руках волосы стали дыбом. Сердце болезненно колотилось. Осаму не хотел показывать недоверия. В конце концов, Фёдор столько для него сделал, а он ещё смеет подозревать его в чём-то? Но также хотелось убедиться, что все его мысли – лишь надуманное, навязанное. Достоевский лгать не станет. Правда ведь? Он никак не мог взять себя в руки, каждый раз, когда хотел спросить, страх доходил до предела, и он в итоге молчал. Фёдор терпеливо ждал. Хотел было подойти ближе, дотронуться до руки и успокоить, но Дазай так от него отшатнулся, что больше он не рисковал подходить. Наконец, собравшись с силами, Осаму нервно затараторил. Общую мысль дал понять. – Знаешь… я конечно понимаю, что с моей стороны это неуважительно и даже дерзко, но я не могу не думать об этом. Ты должен понять. Пропажи людей… они не могут обойти меня стороной, ведь так часто и долго случаются. Лицо Достоевского изменилось. Прежде настороженный и даже снисходительный взгляд стал совсем другим. Осаму в порыве эмоций этого не заметил. – Твои портреты. Это предположение конечно смешное и, наверное, не обоснованное, но люди всегда пропадают после того, как ты их нарисуешь. Дазай посмотрел на Фёдор со страхом, но в глубине его глаз теплилась надежда. Надежда на то, что Достоевский сейчас всё опровергнет, скажет, что Осаму надумал себе глупости, и их жизнь вернётся в привычное русло. Фёдор на это лишь усмехнулся. – Вот оно как, а я думал, ты никогда и не заметишь, – он сказал это так буднично, будто покупал краски в магазине, а не сознавался в преступлении. – Что..? Фёдор вздохнул снисходительно, словно говорил с ребёнком. У Дазая же в этот момент было дежавю. Когда-то с таким тоном, Достоевский объяснял ему, что он, Осаму, не ниже остальных, а наравне. Повышал ему самооценку. А что же теперь? – Мы с тобой вместе живём уже полгода, а ты открыл глаза лишь сейчас. Представь себе, Дазай, всё то, что ты читал в новостях - моих рук дело. – Нет… Нет. – Да. Я помню, ты ведь хотел встретиться с человеком, у которого есть способность, так? Ну вот, открою тебе тайну, ты в отношениях как раз с таким человеком. Вот же удивительная новость! Фёдор стал несколько странно улыбаться. Или это Дазай стал по-другому на него смотреть? Теперь-то он заметил, какие неприятные у Достоевского глаза. Вовсе не добрые, не ласковые, не нежные. Осаму не мог поверить. С кем он жил под одной крышей всё это время? Насколько розовые были его очки, что он ничего не замечал? Каким Дазай был идиотом, что даже не хотел думать на этот счёт? Дазай никогда не был фанатом головоломок. Если они и встречались ему, то решал чисто из вредности, доказать самому себе, что ему всё по силам. Этот пазл был мелким и сложным, потребовалось немало времени, чтобы собрать его. – Своей способностью я могу заточать людей в их же портреты. Увлекательно, правда? Эта сила так захватывает, что попробовав однажды, я уже не смог остановиться! Фёдор хохотнул, как безумный и одержимый своей силой. Но была ли это сила или всё-таки проклятье? Почему же Достоевский так радуется? Что хорошего в том, что он делает? – Неужели, ты занимаешься этим, лишь потому, что восхищаешься своей способностью? Это же безумие! Дазай наконец встал с дивана, прихватив мобильный, и отошёл как можно дальше. Его взгляд уже не был таким бесконечно влюблённым, скорее разочарованным и грустным. Фёдор это заметил. – Ах! Неужели вся любовь развеялась? Я плохо старался? Делал же всё как пишут в книгах и советуют в форумах. Неужели того было недостаточно? Печально. – Ты… ты не любил меня, – скорее факт, чем вопрос. – Верно подметил. Но ты меня заинтересовал, и внешность у тебя хорошая. Я хотел лишь добавить чего-то нового в свою жизнь, развлечься. – Нет. Ты хотел, чтобы кто-то тебя раскрыл. Ты не собирался подставляться и делать чистосердечное, но продолжать свои дела не мог. Глаза Фёдора широко раскрылись, после чего он нахмурился и гневно спросил: – Что за чушь ты несёшь? – Я пролистал все новости о пропажах и заметил, что они участились после нашего знакомства. Ты делал всё, чтобы я тебя раскрыл. Фёдор, ты не плохой… Просто безумный, вероятно с поломанной психикой, больной. Ты не обычный человек, даже не из-за способности. Тебе нужно лечиться. * Детство это то время, которое отпечаталось на его сознании ярким чёрным пятном. Не было в нём любви и ласки, не было вкусной еды, не было совершенно ничего хорошего. Во снах до сих пор приходят картины прошлого. Неблагополучная семья, если то, что было, можно назвать семьей. Их жильё было подобием свалки: подранные обои, вокруг много грязи и постоянный отвратительный запах. Фёдор помнит, как люди, называвшиеся его отцом и матерью, принимали наркоту прямо в доме, а после, напрочь забывая о присутствии ребёнка, творили вещи не для детских глаз. Так он и узнал, откуда берутся дети. Когда был маленьким, он не понимал, зачем эти люди держат его рядом с собой, не любят же, не заботятся. Потом понял, что всё ради денег, им за него платили. Это была единственная причина. В том доме открывать рот можно только с позволения, а решишься в их присутствии что-то вякнуть — последствий не огребешь. Такой случай был единожды, когда Фёдор позволил себе такое. Обратил на себя лишний раз внимание неадекватных родителей, после чего ходил весь в ссадинах и гематомах. Тогда ему наглядно объяснили, что будет случаться, если он будет что-то пищать без необходимости. Когда эти люди уже были не в состоянии за ним углядеть, а Федор научился понимать когда, он уходил в город. Было время, он пытался сбежать, но быстро сообразил, что некуда. И в одной из такой вылазки нашёл кота, а если быть точнее, тот всегда увязывался за ним. Тощий, ничейный и голодный утешал бедного мальчишку. Федя подкармливал его немного, играл частенько с ним. Но в свой последний раз немного задержался, не уследил за временем и после поплатился за свой промах. Родители уже оклемались, сообразили, что дома одни, пошли искать. Увидели, как тот играет и делиться едой с животным. При людях сдерживались, забрали ребёнка и кота. Они не в себе даже когда не под наркотой, кажется, психически больны. Посадили мальчика на стул, удерживая его там и устроили представление из крови и внутренних органов. У Федора была истерика и она лишь усилилась, когда кот больше не издавал звуков. Это был первый его друг и он закончил такой участью. Федя всегда испытывал к родителям неприязнь и обиду, но большую часть над ним преобладал страх. Но в тот момент, он не испытывал ничего, кроме ярости. Вскочил со стула, снес не ожидающего такого отца, схватил тот самый нож и собирался воткнуть ему в шею. Но быстро сообразившая женщина успела его оттолкнуть, так что он лишь задел его плечо. Столько матов он ещё никогда в своей жизни не слышал. Тогда был второй раз, когда его жестоко избили. Если бы не соседи, которые вызвали скорую, то никто не знает, как всё могло бы обойтись. Его так названные родители умели в нужный момент выкручиваться, показывать, что у них всё хорошо. Тогда они брали на время более менее приятное жильё, делали вид, что живут там, а после возвращались в свой сарай. Но на этот раз выйти сухими из воды у них не получилось. Фёдора забрали в больницу, а родителей в полицейский участок. Что было с ними дальше, мальчик не интересовался, он хотел забыть о них навсегда. Жаль, что это оказалось не так просто, как хотелось бы. * – Прости меня. Вероятно, я был плохим партнёром. Я ничего не знал о тебе, о твоем прошлом, но, скорее всего, это было чем-то важным. Я и вправду жил словно в розовых очках, ничего не замечал. Он действительно выглядел виноватым. Осаму пусть и не был тем, кто сделал Фёдора таким, но он был рядом с ним и даже не попытался копнуть поглубже, даже не понял, что у его партнёра крепкая и толстая маска. – Ты заслуживаешь любви, Федя. И мне правда очень жаль, что тебе не смогли её оказать вовремя. Дазай помедлил и осторожно добавил: – Ты не хотел продолжать своё дело. Я к твоему счастью всё понял. Не волнуйся, я помогу тебе. Надеюсь, ты сделаешь правильный выбор. – В смысле? – весело спросил Достоевский. Веселье-то было напускное, а после и вовсе развеялось. Дазай нажал на телефоне кнопку, и почти сразу же в квартиру ворвались полицейские, которые обездвижили Фёдора. – Спасибо за всё и прощай. * Время шло под вечер. Снег растаял и создал слякоть, а солнце вовсе не грело, как хотелось бы. Дазай прогулочным шагом шёл в никуда. Весь какой-то закрытый, унылый, не улыбается, как обычно делал при неудачных ситуациях. На данный момент даже на это сил не было. Его брови нахмурены, а губы поджаты. В голове он обдумывал всё то, что с ним приключилось. Жил был обычный парень, не самой благополучной жизнью, учился писать книги, познавал мир и был позитивным. Но всё так закрутилось, завертелось. Теперь от прежних эмоций ничего не осталось. Разве что апатия, грусть. Но это временно, через время всё пройдет, такие вот этапы расставания. Дазай хмыкнул. Когда-то он раздумывал над этапами любви, а сейчас тема противоположная. Он тогда так и не додумал какой там следующий этап. Привязанность, влюбленность. А дальше… разочарование. После третьего этапа должна была быть прочная любовь, но что-то пошло не так. Ну как говорится первый блин комом, так? Он молод, красив и перспективен. Сейчас, правда желания чего-либо делать нет, муза резко исчезла. И большую часть времени Дазай чувствует какую-то усталость, словно он овощь. Сейчас он злится. На себя. Раскис весь, пустил сопли. Где же та страсть и любознательность?! Где же та тяга к жизни? Почему сейчас он как тюлень прохлаждается, ничего не хочет и не делает? Слабак. Какой же он всё-таки слабак. Он корил себя и корил, злился так, как не злился никогда. Хотелось исчезнуть. В душе было горько. Дазай тогда, когда всё случилось, плакал. Долго, в голос. Пришлось пить успокоительное. После этого старался хоть немного держаться, не умер же никто, чего страдать? Любовь мимолётна. Да, ему было хорошо. Но карты не сложились, звёзды не сошлись, по гороскопу они не совпали. Но жизнь не окончена, всё ещё впереди. Пусть после такого и страшно, но всё будет. Но, даже понимая это, менее грустно не становилось. Хотелось плакать и пить алкоголь. Хотелось забыться, хоть не надолго. В какой-то момент он почувствовал, как его тянут с силой куда-то вперёд. А потом ругают и кричат, но взволнованно как-то. – Ты что, совсем не смотришь куда идёшь? Красный свет горит для кого? Если бы я не подоспел вовремя, лежал бы сейчас на дороге! Голос этого человека сначала был как на заднем фоне, а после словно вырвал из транса. Дазай начал озираться по сторонам. Водитель уже уехал, кинув парочку гневных комментариев не самого приличного содержания, люди вокруг качали головами, строго и сочувствующе глядя. – Ты, если умереть вздумал, делай это там, где не помешаешь никому, не подставишь! – прозвучало возмущенно, – эй! Незнакомец старательно привлекал внимание. И чего он так пыжился? Дазай наконец посмотрел на него, а парень даже завис немного, странно на него глядя. – Тухло дело. Выглядишь так, будто умер кто, – сказал он, а после поспешно добавил, – ой! А вдруг и правда умер, а я тут… Ну я и дурак! – А ты забавный. Такой… активный, – он долго молчал, поэтому голос был хриплым, болезненным, – не суетись, все живы. Парень облегченно вздохнул, будто его и впрямь это волновало. Видно, он из тех, кто помогает старушкам перейти дорогу, а детям достает воздушные шарики с деревьев, если те туда улетели по случайности. Но свою доброту скрывает под строгостью и возмущением. – Добрый. Меня зовут Дазай, а ты как назовёшься? – сам не зная зачем, спросил Осаму. Незнакомец приободрился тем, что его слова мало того, что никого не задели, так ещё его именем поинтересовались. – Кто добрый? Я вовсе не добрый! – парень недовольно надул щёки, пусть недоволен он и не был, – меня зовут Чуя Накахара, приятно познакомиться. Было ли это знакомство новым началом? Дазай не знает. Но ему казалось, что это то, что сейчас нужно. Остается лишь надеяться, что этот парень не принесёт ему столько же разочарования, как и его прошлый спаситель. Как же интересно получается, все его спасают.