1.
12 сентября 2021 г., 19:10
Это было подло, в конце концов. Разве он мало страдал? Разве его жизнь и так не была похожа на долбаную дораму? Почему? Ну почему именно у него в истинных — вот это вот? Как же он задолбался.
***
Хёнджин был третьим сыном-альфой в очень богатой семье, не чеболи, конечно, но с его отцом считались и в экономической сфере, и в политике, куда он активно продвигался, почти полностью отдав дела своей огромной компании по производству продуктов питания в руки своего старшего сына Хван Юнсока. Второй сын Хван Ансон активно готовился к руководству зарубежными филиалами, заканчивая в этом году экономический факультет Стэнфордского университета. А вот для Хван Хёнджина, который в этом году пошёл в третий, последний, класс элитной старшей школы «Кон-Мёндо», места в семейном бизнесе отец не находил. Хёнджин был сплошным его разочарованием. К нему вообще у всех в этой семье был свой счётец. Он ещё не родился — а был уже самым ненужным человеком на свете. Его папа был секретарём, любовником и, что самое печальное, истинным директора Хвана, счастливо замужнего властного и грубого человека, который обожал своего второго мужа. Это ему не помешало сделать своего секретаря своим любовником, как только он понял, расчувствовал сквозь корпоративно требуемые блокаторы запаха их истинность. Недавно в пьяном откровении папа признался Хёнджину, что в первый раз Хван Ёнсок его просто-напросто изнасиловал, ведомый предгоном и сладким запахом сахарной фиалки, личным папиным ароматом. Папа не хотел. Папа видел, что господин Хван любит своего мужа, но у омеги был контракт, уйти сразу он не мог… Хван Ёнсок не привык, чтобы ему отказывали. И взял то, что ему принадлежало по замыслу Вселенной, — грубо, жёстко, властно. И не раз. Вот только его тогдашний муж не привык мириться с публичным унижением, так что он собрался и уехал в Англию к родным, как только узнал обо всём. А узнал быстро, потому что любовников очень скоро застукали и прислали ему видео, где Ёнсок вытрахивает душу из своего секретаря прямо на своём рабочем столе. К тому же там была приписка о том, что Ким Юнмин ждёт ребёнка от его мужа. Так что — извините, подвиньтесь. Никто так и не узнал, кем был таинственный фотограф, столь осведомлённый о жизни Хван Ёнсока. Но развелись они быстро. И Ёнсок, убитый горем и припёртый к стене фактами, отдал своему бывшему мужу всё, что тот потребовал. Хотя, памятуя о том, что сын остаётся в семье Хван — чтобы продолжить и унаследовать часть дела, — бывший супруг изменника пощадил и до разорения не довёл. Хёнджина никто щадить не собирался, так что ему рассказали об этом скандальном обстоятельстве, благодаря которому он появился на свет, а его папа вошёл в семью Хванов, почти сразу, как только он начал хоть что-то понимать — лет в двенадцать. А может, и раньше. К этому времени он уже осознал во всей жуткой полноте, что никто его любить не будет. Никогда. Отец — потому что он в том числе стал причиной его разлуки с любимым мужем. Истинность, как тогда понял Хёнджин, вообще ни о чём. Это только что-то внутри, что заставляет кидаться на омегу, и он не сразу даже понимал зачем — в силу возраста. А любовь — это любовь. И отец любил своего Айюна, папу Ансона, а вовсе не его папу, которого он сплавлял всеми возможными способами из дома, чтобы тот не мешал ему своим притягательным запахом. Хёнджин любил этот запах. Но для него он никогда не раскрывался в полноте нежности и любви: папа Юнмин его тоже старательно избегал, чувствуя, видимо, что не может полюбить ребёнка, из-за которого все его планы на жизнь, на счастливое замужество пошли прахом. Почему в этом виноват именно Хёнджин? Как можно не любить того, кто тянется к тебе всей душой? Что делать ему — ребёнку, от которого все отказываются, заваливая подарками, давая всё, на что он хотя бы косо посмотрит, — и не давая главного: хоть толику внимания? нежности? любви? В чем он виноват? За что? Вопросов было много, ответ один. И его дал ему человек, который ненавидел его, наверно, больше всех остальных — средний брат Ансон. — Ты — никто. Как можно любить — никого? Посмотри на себя. Ты — сплошное разочарование. Разве ты альфа? Тощий, смазливый до желания блевать. Губы блядские эти. Тебя трахать хочется, а не подчиняться тебе. Ты — разочарование и не должен был рождаться, не должен был приходить в этот мир и разрушать мою семью, ублюдок! Хёнджину было пятнадцать, он был бессмертным, благодаря пубертатной наглости, поэтому он впервые в жизни поднял на Ансона глаза. Раньше никогда не смел и терпел его издевательства и приставания молча, самостоятельно залечивая синяки и царапины после их стычек. Но здесь не выдержал. Да и похеру было уже, честно говоря. — А ты пришёл в этот мир как-то иначе, Хван Ансон? — спросил он, кривя губы и сдерживая в груди рвущиеся рыдания. — Что по этому поводу думает наш старший братец, чьего папу наш отец просто-напросто выгнал, сослал в Италию, когда твой папаша залетел? Тогда, избитый Ансоном, — огромным, мощным и зверски сильным — он пролежал неделю в коме, а потом три месяца на реабилитации. Эти три месяца его интересовали две вещи: во-первых, придёт ли к нему папа, который незадолго до этого уехал в кругосветное путешествие, чтобы не мозолить глаза отцу, и во-вторых, что будет с чуть не убившим его Ансоном. Нет, не пришёл. Ничего особенного. Если кто не понял — это ответы на вопросы. Отец пришёл один раз — потому что больница, как это и положено, сообщила в полицию об избитом подростке, которого нашли в парке: там Ансон пристал к Хёнджину со своими полупьяными откровениями, там же он его и оставил, возможно понадеявшись, когда Хёнджин перестал двигаться, что убил надоедливого младшего. И когда его нашли, никто не понял, что он сын семьи Хван. Ну, и сообщили, куда следует. Если бы не это, отец, возможно, и не стал бы беспокоить его, как обычно, своим вниманием. — Ты ведь понимаешь, что всё это нельзя выносить на публику, — негромко спросил он, присев в кресло около постели, на которой на вытяжке лежал Хёнджин. — Это всё, что тебя интересует, отец? — прошептал мальчик. — Меня это интересует больше, чем всё остальное, — ответил отец. — Потому что обо всём остальном: о твоём лечении, реабилитации, о компенсации на твоём счёте, о поездке в Швейцарию в лучшую клинику для восстановления — я уже позаботился. Через полгода будешь как новенький и забудешь это всё, как страшный сон. А вот публика может и не забыть скандал. И не простит Ансону то, что он на тебя напал. Хотя, как он сказал, ты сам его спровоцировал. — Конечно, — прошептал Хёнджин, прикрывая глаза. Он бы с удовольствем стёр слёзы, недостойные и мерзкие свидетельства его слабости, но руки у него были сломаны, так что он не мог ими двигать и вынужден был терпеть это унижение: осознавать, что отец, который ненавидел слабость в альфах, видит его слёзы и презирает его ещё больше. Хотя куда уже больше… — Ты разочаровываешь меня, Хван Хёнджин. — Голос отца прозвучал не зло, не сердито. Устало. И безнадёжно. — Слезами ничего никогда нельзя решить. Альфа не должен плакать. Он должен решать, добывать и забирать своё. А сочувствие, жалость, сострадание к собственным или чужим слабостям — это путь в никуда. Ты нарвался — и получил. Ансон отстаивал имя своего папы, которого ты оскорбил... — Как и он — моего папу! И меня! — крикнул Хёнджин, не выдержав давления. — Не смей меня перебивать, щенок! — скрипуче проговорил отец. И Хёнджин испуганно дёрнулся и сжался, вздрогнув от боли в сломанном бедре: такой голос отца никогда ничего хорошего не предвещал. — Ты ни слова не скажешь полиции о нашей семье. Избили какие-то хулиганы, лиц не помнишь, за что — не знаешь. Наказания не требуешь, так что пусть расслабятся. Ты всё понял? Хёнджин промолчал. И сделал так, как потребовал отец. Единственной наградой ему за это было то, что Ансона он с тех пор не видел: его отправили на учёбу за границу, к его папе, и на каникулах, видимо, запрещали приезжать. Но вся эта история оказала на Хёнджина огромное влияние. Он и раньше был отчаянно злым и не отличался терпимостью, полагая, что раз его никто не любит, он тоже не будет никого ни жалеть, ни любить. Если все думают, что он не заслуживает ни капли заботы, нежности, интереса, то он сделает такую репутацию вполне заслуженной. Будет хотя бы не так обидно. Пусть это будет правдой, Хёнджин сделает это правдой. И он стал настоящим проклятием для тех одноклассников, кто был хоть в чём-то слабее или беднее, чем он. Он сколотил себе компанию из таких же озлобленных, и они терроризировали всех вокруг вплоть до выпуска из средней школы. Их пытались остановить, на них пытались воздействовать. Но они упорно молчали на всех разбирательствах, а потом вымещали свою злобу на тех, кто смел жаловаться. Они отбирали деньги, которые были им не нужны, – и рвали их, чтобы обсыпать обрывками избитую и окровавленную жертву. Били всегда по одному — всё-таки чтобы вроде как честно. Хёнджин запретил групповые избиения. Так всё можно было свалить на межличностный конфликт при разборках. Но так как все они умели драться — это входило в обязательную программу воспитания и обучения альфы из богатой семьи — у жертв, которые были не столько подготовлеными, шансов практически не было. И дрались они только с альфами. С омегами, которые по каким-то причинам становились их жертвами, они расправлялись по-другому. До изнасилования не опускались. Только добровольно. Только после официально сказанного на камеру «да». А уж каким образом это «да» получалось — другой вопрос. Таблетки в питьё, сигарета с травкой, шантаж расправы с младшим братом — в ход многое шло. Но честно говоря, Хёнджин редко принимал участие в таких вот забавах с омегами. Он отдавал их на откуп своим псам–подельникам, испытывая какой-то внутренний дискомфорт, когда видел под собой лицо с признаками опьянения или наркотического транса. А уж мучительные слёзы шантажируемого омеги вообще не переносил. И с какого-то момента запретил шантаж вообще: было противно потом слушать, как товарищи хвалились тем, сколько раз и в каких позах поимели несчастного, что выкупал у них целостность и сохранность своего братишки. Хёнджина коробило от ощущения, что это — неправильно, что так нельзя. И он, не пожелав больше мучиться, просто поставил условия: ищите способы уламывать и брать согласие иным путём. Благо на химию у всех хватало бабла. Выпускной из средней школы он должен был отпраздновать первым гоном. У него было на примете несколько омег, которых он собирался затащить в свою постель на своё семнадцатилетие, но внезапно отец с недовольным лицом, но не допускающим возражения тоном потребовал, чтобы он поехал праздновать день рождения в США — к деду по папиной линии, который переехал туда из России, в которой прожил большую часть жизни, — и потребовал себе внука. Он оказался достаточно влиятельным человеком, и отец отправил Хёнджина знакомиться со старшим родственником. Это расстраивало все планы Хёнджина, так что он попытался впервые устроить что-то типа бунта. Его скрутили отцовы охранники и силой посадили в семейный самолёт.***
Дед оказался странным и невероятно красивым альфой, который в свои шестьдесят был крепок телом, бодр духом и безбожно остроумен. Он не стал принуждать Хёнджина к общению с собой — просто увёз за город и предоставил в его распоряжение огромный коттедж со всеми удобствами со словами: — Надоест дуться и жалеть себя — найдёшь меня. Я составлю компанию. Хёнджиновой злобы и ненависти к этому миру хватило на неделю. Он пытался сбежать из дома — его ловили на подходе к воротам или у одной из калиток, вежливо клали на плечо и возвращали в дом. И не охрана. А сам дед. — Да кем ты там был, в этой своей России? — однажды, не выдержав, завопил Хёнджин, болтаясь на его плече по дороге в комнату. — Если тебе это интересно, жду в семь в столовой на ужин, — добродушно проговорил дед. — Ещё чего! — рявкнул юноша. — Ну и ладно, значит, до следующей твоей попытки сбежать. — Дед поставил брыкающегося Хёнджина на пол и, помахав рукой, повернулся, чтобы уйти. — А ты... Я у тебя надолго? — спросил Хёнджин, которому вдруг стало тоскливо от мысли, что он снова останется один: все гаджеты у него отобрали, компьютера в комнате не было, только старенький, непонятно как тут, среди этой роскоши, оказавшийся телевизор, который Хёнджин в первый день разбил вазой в бешенстве, поняв, что на нём только три основных государственных канала, — и остался полностью отрезанным от мира. — На всё лето, — бодро ответил дед. — Нет! Нет! — застонал Хёнджин. — Я не вынесу этого! У меня послезавтра День рождения! У меня гон должен начаться! Как ты себе это представляешь?! — Серьёзно? — Дед задумался. — Так удачно получилось. А я думал, что тебе подарить. Как насчёт поездки в бордель? На гон? У Хёнджина глаза на лоб полезли. — Ты… ты разрешишь? — не веря себе, спросил он. — Отец категорически… Сказал найти себе кого-нибудь самому… лучше девственника, чтобы… — Чтобы что? — нахмурился дед. — Испортить омеге жизнь? Или ты замуж его сразу позовёшь? Ты хоть понимаешь, каким он будет, девственник, после гона с тобой, у которого это первый раз? Ты же его порвёшь! Ты ему психику сломаешь! — А чего ты на меня орёшь? — обидчиво поджал губы Хёнджин. — Это же не я, это отец… — Твоего отца за такие слова за яйца подвесить и палками по жопе надавать, — безапелляционно заявил дед. — Сам урод и уродом тебя вырастить решил. Хёнджин фыркнул, хотя в сердце испуганно трепыхнулось что-то при словах деда: отца он боялся, а тут этот человек такое говорит… Но дед не только говорил. На День рождения он отвёз его в огромный парк развлечений. Когда выяснил, что за все семнадцать лет ни у отца, ни у его непутёвого сыночка, папы Хёнджина, не было времени, чтобы отвести Хвана туда, дед только всплеснул руками и спросил: — А как ты вообще без этого жил? Что у вас за семья дурацкая? Хёнджин горько улыбнулся, но от поездки попытался отказаться. Но то, что внуку семнадцать и он вообще-то не маленький, чтобы вот это вот всё, для деда аргументом не было. — Мы туда заглянем на полчаса, — твёрдо сказал он. — Если после этого ты скажешь в ресторан — поедем и напьёмся в ресторане. Ты — от радости, что тебе семнадцать, я — от горя, что ты настолько отбитый, что тебе парк не понравился. Хёнджин снова фыркнул и согласился. Мысль сбежать в парке развлечений, которая коварно выглянула из-за угла сознания, он внимательно оглядел и презрительно задвинул на задворки: в том, что от деда не сбежишь, он уверовал быстро и с каким-то мазохистским удовольствием. Из парка дед его еле вытащил, когда на небе уже горели предутренние звёзды. Хёнджин чувствовал себя абсолютно счастливым, он орал на каждой карусели и с удовольствием блевал после «Звёздного свечения», на которое еле деда уговорил, потому что тот поморщился от одного вида. Но Хёнджин умолял, как дитя, – с шантажом и воплями. — Тебе же семнадцать, сам говорил! Ведёшь себя, как ребёнок! — возмутился дед, косо глядя на взмывающую в небо на бешеной скорости крутящуюся карусель, которая больше была похожа на орудие пытки. — Ты ещё шарик попроси! — Дед, шарик — само собой, но потом, пожалуйста! Я так хочу! — умолял Хёнджин. — Я такое только на канале Дискавери видел, всегда мечтал попробовать! Давай, а? Держа внуку волосы, пока Хёнджин сладострастно выблёвывал свои внутренности в туалете после этого кошмара, дед, который был как огурец, назидательно говорил: — В этой жизни, Джинни, надо попробовать всё! В том числе — и попробовать кое-чего не пробовать. Вот это «Свечение» как раз из этого разряда. Нравится? Запомни это ощущение! И то, что я плохого не посоветую, тоже запомни. Хёнджин мучительно выдыхал и с наслаждением ощущал на голове твёрдую дедову руку — заботливую, тёплую, такую нужную. Это делало его счастливым. Это — а не развлечения. То, что ему покупали сладкую вату, что его научили стрелять из ружья по зайцам в тире, что его отговаривали, чтобы он не пострадал, что ему всё-таки уступили — чтобы он не ныл и не переживал. Что его утешают и грубовато выражают сочувствие. Он не чувствовал себя маленьким или слабым, убогим, зависимым, немощным — что там ещё говорил отец по этому поводу? Всё это херня. Хёнджин впервые в жизни чувствовал себя любимым. И окружённым заботой. А это, ребята, нужно не только нежным и мягеньким омежкам. Это нужно всем — в том числе и сильным и независимым семнадцатилетним альфам. Теперь Хёнджин это хорошо знал. На гон дед повёз его в какой-то суперэлитный бордель, где пять дней Хёнджина обхаживали, учили, удовлетворяли так, что он вышел с гона в полной уверенности, что это — лучшее время в жизни любого альфы. Плюс он приобрёл массу бесценных знаний об омегах, которые, кстати, ему потом весьма пригодились… Дед отказался выслушивать его восторженные рассказы об этом волшебном месте, сказав, что настоящий альфа о таких вещах не распространяется, что всё, что творится в постели, — должно оставаться в постели, между альфой и его партнёром. И Хёнджин только благодарно обнял его и шепнул в ухо «Спасибо!» — полностью счастливый и довольный всем на свете. Ему хотелось — впервые в жизни — проявить какую-то заботу об этом странном и так вовремя вошедшем в его жизнь человеке, отблагодарить его как-то. И он теперь сам с утра делал им с дедом бутерброды с ореховой пастой, любимым лакомством Ким Джимина — так звали деда, — на которое он жёстко подсадил Хёнджина. Они ездили на лошадях по окрестностям, они разговаривали так откровенно и порой до странного душевно, что Хёнджин поражался: откуда в нём это до дрожи сильное желание вывернуть душу перед дедом, человеком, которого он по сути едва знал. А когда пришла пора уезжать — в новую жизнь, в новую, старшую, школу, Хёнджин впервые за последние несколько лет зарыдал. Ему было жутко неловко, он с ужасом подумал, что дед сейчас начнёт его стыдить и возмущаться его слабостью, но… — Джинни… — Дед обнял его крепко и прижал к своей широченной груди. — Мой милый Джинни… Не плачь, мой мальчик. Мы же не навсегда расстаёмся, чего ты? На зимних каникулах, если захочешь, приедешь, ладно? Ну же… вытри слёзы… Я там тебе кое-что приготовил, маленький подарочек, в одном из твоих чемоданов. Дома откроешь. Хорошо? — Дед крепко поцеловал его в щёку и смахнул слёзы с носа Хёнджина. — До зимы, мой мальчик, да? Нет. В следующий раз Хёнджин поехал в Америку уже осенью, в жутком тоскливом ноябре — на похороны деда, попавшего в автокатастрофу. Судьба, поманив Хёнджина тем, что называется «любовь близкого человека», смазала ему по физиономии так, что он нескоро очухался. На память о деде у него остались только три баночки из-под ореховой пасты (тот самый «подарочек», положенный заботливой рукой в чемодан внука) и золотое украшение: браслет-ниточка с подвесками-орешками. Шесть орешков. Шесть орешков… Когда он впервые увидел их, подпрыгнул от радости — так красиво они смотрелись на его тонком запястье. Теперь он на руке их не носил: слишком больно было на них смотреть. Но они всегда были у него в кармане рубашки или пиджака: отказаться от этой частички того счастливого лета он не мог, хотя пытался. Со временем они стали для него чем-то вроде чёток: он перебирал их, когда ему было трудно или надо было принять решение. Как, например, сейчас.***
В конце августа перед выпускным классом он уехал на хореографический конкурс вместе со школьной танцевальной группой, в которую записался, как только пришёл в старшую школу и в которой стал ведущим танцором (ещё один повод для недовольства отца и брата, в общем-то для этого и начинал: теперь он коллекционировал собственные, по их мнению, провалы по жизни, чтобы доставлять им как можно больше дискомфорта). Он задержался на две недели у папы в Лос-Анджелесе. В кои то веки Хван Юнмин пригласил его к себе. Ничего не объясняя – просто «Приезжай, Джинни». А у него выпускной класс и масса планов на последний год старшей школы. Во-первых, стать отличником и с блеском завалить вступительные в лучший вуз страны, куда ему в приказном порядке велено поступить, да ещё и на инженерный факультет — это при том, что Хёнджин ненавидит физику — и вполне взаимно. Но отцу нужен сын с интеллигентской профессией — и будь любезен. Хёнджин не любезен. Ему в жизни, кроме своих золотых цепей, нехрен терять. Поэтому возражать он не стал. Зачем? Он уже решил, что уйдёт, как только закончится мутотень со школой. Не зря же, как только ему исполнилось восемнадцать и он вступил в наследование дедовыми завещаными ему деньгами, он втайне от отца купил себе квартиру в центре Сеула. Небольшую — по меркам их дома, — но вполне себе: четыре комнаты, два балкона, большая кухня. И стал откладывать деньги «на побег» из своей золотой клетки. Во-вторых, в этом году он собрался встретиться со своим средним братцем и наконец-то избить его так, чтобы он желательно сдох, но можно и просто долго не мог встать. И для этого он уже полтора года занимается усиленно в военном клубе, где готовят для боёв без правил. Конечно, это не могло пройти незамеченным, так как он уже дважды вставлял себе выбитые на тренировках зубы, но хмуро спросившему об этом отцу, который, кажется, начинал что-то нехорошее предчувствовать, Хван скромно сказал, что просто хочет быть готовым к любым жизненным обстоятельствам — и пояснять не стал каким. На насмешливый вопрос, как он вообще может совмещать танцы и борьбу, Хёнджин усмехнулся и, глядя прямо в тёмные и холодные глаза отца, ответил: — О, я просто на редкость многогранный. Прямо как ты, отец. Так что бойся: вдруг однажды тебе придётся мной гордиться? Отец ничего не ответил, только посмотрел исподлобья, тяжело и мрачно, и ушёл. И, наконец, третье, что он собирался сделать именно в этом году (почему был так уверен, что получится, — непонятно, чувствовал) — это встретить истинного, трахнуть его пару раз, а потом показательно бросить, чтобы доказать себе снова раз и навсегда, что истинность — дерьмо собачье, а не судьба, что он, Хван Хёнджин, — хозяин своей судьбы. Вопрос с истинностью его мучил и тревожил. Вокруг все товарищи, войдя в возраст совершеннолетия, стали встречать своих истинных — как это обычно и бывало — и держались только его друзья закадычные Ли Минхо и Ким Сынмин, вместе с которыми Хёнджин образовывал Великолепную тройку Королей школы «Кон-Мёндо» — великих и неприкасаемых красавчиков, негласных лидеров всех школьных мероприятий, предмет обожания и преклонения всех омег и бет этой школы. И даже некоторых альф, если верить трепливому и насмешливому Минхо. И никто из них не хотел встречи с истинным: в свободном плавании было гораздо интереснее и удобнее, так что о том, что они насладятся своими предназначенными, а потом кинут их, как ненужный багаж, было у них договорено давно. Потому что омеги, по мнению самого злого и отбитого из них, Сынмина, были именно лишним багажом, балластом. Минхо лениво соглашался, Хёнджин пожимал плечами и молчал. Люди вообще в принципе, как он считал, — ненужный багаж. Всех бы бросить — было бы идеально. Всё равно все когда-то бросят его, так что лучше первому. Такие вот были планы. А потом позвонил папа — и «Приезжай». Хёнджину хотелось ответить, что не хочет и перебьётся, но он не смог. Почему-то. Всё-таки это был сын единственного любимого Хёнджином человека. Так что ради деда он поехал. Эта поездка его научила тому, что не надо ничего делать вот так — поступаясь собой ради кого-то. Папа вызвал его только потому, что ему хотелось выставить себя с лучшей стороны перед своим новым любовником — противным огромным альфой, который почему-то потребовал знакомства с единственным сыном своей пассии. То, что папа с отцом имеют многочисленные связи на стороне, для Хёнджина новостью не было. Но приглашать ради поддержки такой связи его, сына, — это было перебором. И однако, наслаждаясь своими страданиями и упиваясь злобой, Хёнджин выдержал там эти две недели, истратил кучу бабла, играя любящего, но чуть капризного обожаемого сынулю, и уехал, не попрощавшись, как только понял, что ему страшно надоели эта фальшь и постоянно полупьяный вечерами папаша. Приехав домой из аэропорта — кроме водителя, его, естественно, никто и не думал встречать, — он сразу влип в скандал с отцом, который наорал на него за пропуск школы и поддержку папашиных похотливых похождений. Так и сказал. Хёнджин заорал в ответ, что договариваться между собой они должны сами, а он поехал, так как думал, что всё согласовано, — и убежал к себе, хлопнув дверью. Ночь почти не спал, только в машине по дороге в школу вспомнил, что ни расписания не выяснил, ни что за учителя будут — в общем, весело. Злой, расстроенный, готовый убивать и жечь, он вошёл в холл школы, вызвав восторженное гудение и аплодисменты находящихся там ребят. Их там было слишком много, они подходили, заглядывали в глаза, поздравляли с возвращением, что-то говорили, а ему было ни до чего: он почувствовал запах. Горячий бутерброд со свежайшей ореховой пастой — как раз такой, как они делали вместе с дедом… У Хёнджина в груди такая буря из эмоций поднялась, что он вынужден был присесть на подоконник. Запах был божественным. Тонким, манящим, разящим наповал. Но смешивался он с запахом беспокойства и, кажется, крови. Ни у кого ни о чем он спрашивать не собирался, но всё, что нужно и не нужно, узнал по дороге, невольно прислушиваясь к бурному обсуждению, захватившему, казалось, всех, кто встречался ему на пути. Он нашел его — источник этого запаха. И прямо сейчас на него смотрел. И понимал, что это пиздец какой-то. Ну, за что? За что??***
— Так вот кто у нас с первого учебного дня тут прославился скандалами на всю старшую школу, а сегодня ещё и подрался с одним из самых популярных её учеников? — насмешливо спросил он у взлохмаченного парня в мешком сидящей на нём школьной форме, стоящего у умывальника и мрачно поглядывающего на него в процессе смывания с лица кровавых потёков. Парень ещё несколько раз окунул лицо в набранную в небольшие ладони воду и встряхнулся, как пёсик после дождя. Хотя на пёсика он был не похож. Скорее на белочку — милую, щекастую, крайне очаровательную, если бы не два «но»: во-первых, разбитые губы дерзко скалящегося рта, во-вторых, жёсткий взгляд огромных круглых глаз, в которых было такое презрительное «фи», что Хвана слегка передёрнуло: он не привык, чтобы так смотрели на него. Это он всегда так смотрел на всех — сверху вниз, оценивающе — и по большей части с негативным результатом. А тут именно так этот придурок смотрел на него. Но это ненадолго, Хёнджин был уверен в этом. Парень сделал шаг к нему и чуть прищурился на его бейдж: — Слушай, Хван Хёнджин, ученик третьего класса старшей школы «Кон-Мёндо», шёл бы ты отсюда, а? — Хмм… — Хёнджин демонстративно завёл глаза наверх и чуть коснулся пальцами подбородка, сильнее опираясь на стенку, к которой привалился, когда вошёл. — Я пойду, но только после того как ты, белкообразный, ответишь на один очень простой вопрос. — Он отзеркаленным прищуром скосил взгляд на криво висящий бейдж наглеца. — А именно: что такой очаровательный омежка, как ты, Хан Джисон, ученик второго класса школы «Кон-Мёндо», делает в туалете для альф? Вы когда-нибудь видели, как человек, который до этого так смело и злобно скалился вам в глаза, мгновенно бледнеет, спадает с лица, отступает назад, нащупывая дрожащей рукой опору? Как в его глазах дерзость сменяется растерянностью? Паникой? Недоверием напополам с ужасом? Поверьте, вам понравится. Вот Хёнджин поймал себя на мысли, что, кажется, только что морально кончил от этой чудесной картины. Но этот хамоватый недомерок (всё же Хван был выше его сантиметров на семь, хотя тот и казался достаточно крепким в этом своём жутко безвкусном дешёвом безразмерном свитере вместо благородного пиджака, из-под которого виднелся заляпанный кровью когда-то белый воротничок форменной рубашки, оттенявший его смуглую медовую кожу на юношески-тонкой шее) растерялся ненадолго — надо отдать ему должное. Вслед за бледностью на его лицо пришёл яркий румянец — и оно стало невозможно хорошеньким, хотя Хван понимал, что, скорее всего, на такое его личное восприятие этого помойного щенка влияет запах. Он стоял перед Хёнджином, краснея и бледнея, сжимал край раковины дрожащей рукой и пытался, видимо, собрать мозги в кучу. Убогий паренёк, который появился в их элитной частной школе по программе «Доступное образование», попав в очень ограниченную квоту, видимо, за какие-то там заслуги, которые здесь никого не интересовали, кроме, наверно, парочки учителей. А ученики, оскорблённые наличием в их классе дармоеда, за учёбу которого платится из кармана их родителей, как и всегда, устроили этому щенку и остальным нахлебникам из этой идиотской программы, что пришли с ним (всего, как услышал Хван, их было трое), весёлую жизнь. Ну почему? Почему именно этот столь нелепо выглядящий омега, косящий под альфу, так одуряюще пахнет ореховой пастой, именно той самой, которую ел тогда под ласковым взглядом бесконечно любимых дедовых глаз Хёнджин? Аромат, исходящий от в принципе неприятного Хёнджину человека напротив, был настолько сильным и чистым, что сомнений не оставалось: это щекастое чудовище и есть его истинный. Чудовище между тем постепенно приходило в себя и снова открыло пасть, чтобы выплюнуть: — Хван Хёнджин, говоришь? Один из компании некоронованных королей этой уебанской школы, где учатся не люди, а ходячие кошельки своих папаш? А знает ли твоя компания, король, что ты омеги от альфы не отличишь? То, что у меня пока нет сильного запаха, – это норма, ты в курсе? Он у некоторых лишь к двадцати годам проявляется! Ясно? А если что, я могу и доказать, что альфа. Подойди ближе, и я тебя так приложу — мало не покажется. — Альфа-а-а? — издевательски протянул Хёнджин и, чуть дёрнув бровью, достал из кармана свои любимые шесть золотых орешков на золотой ниточке. Он, издевательски присвистывая, несколько раз прокрутил её на пальцах. — Люблю орехи, Хани. Особенно в пасте. А ты? Джисон снова смертельно побледнел, его губы жалобно дрогнули, и он растерянно, очевидно, не веря самому себе, прошептал: — Но… как… Как ты узнал? Ведь я блокаторы… Сказали, что лучшие… Как? Хёнджин растерялся. Получается, что только он чувствовал Джисона, а тот его в ответ — совсем нет? Конечно, как и было принято в высшем обществе, он пользовался дорогими блокаторами запаха и очень дорогой парфюмерией, которая одаривала его утончённым искусственным запахом, полностью скрывавшим остатки естественного, чтобы не возбуждать предтечных омег и не пробуждать в альфах, находящихся в предгоне, соперничества и агрессии. Но… Ведь он Джисона почувствовал сразу, как вошёл сегодня в холл школы и увидел следы побоища, устроенного им там. Хотя никто, кроме него, видимо, ничего не понял, так как он чётко слышал только одно: ублюдочный нахлебник, новенький из второго класса, пришедший по ненавидимой всеми программе (то ли альфа, то ли бета, тут мнения разошлись) с первого дня отказывается подчиняться требованиям старших соучеников, не проявляет должного раболепия, которого все от таких, как он, ждут и требуют. Более того, сопротивляется обычной и нормальной судьбе: измываются — терпи. Он постоянно с той или иной степенью успешности даёт отпор тем, кто пытается его построить, защищает двоих омег, что пришли вместе с ним, набил морду нескольким вполне уважаемым альфам из своего класса, надавал по шее нескольким первакам, нарвавшимся на этих самых омежек (они были в первом классе, и альфы были их одноклассниками). Старшие до сегодняшнего дня с ним не связывались, но сегодня он посмел проявить гонор и с ними. Он вступился за одного омегу из своей ублюдочной компании. Этого тупого первака решил походя, по своей привычке, то ли засосать, то ли облапать, сам распрекрасный Ли Минхо, один их «Королей» школы, а тот огромной чести не оценил и начал сопротивляться, вырываться и даже, кажется, закричал. Хван усмехнулся, представив изумление Минхо, который в этой школе сроду не встречал ни отказа, ни сопротивления, потому что был самым красивым и желанным альфой «Кон-Мёндо», омеги в очередь выстраивались за его взглядом и ласковым шлепком по заднице, а тут какое-то ободранное чмо оказало сопротивление! Бедный Минхо. Отделал он этого Джисона по полной: видно было, что и плечо у омеги (омеги! его, Хёнджина, омеги!) болит, и рёбра тоже, видимо, как-то задеты, а уж по роже съезжено точно очень мощно. Минхо никогда не пользовался услугами подпевал и прихлебателей, которых у него, естественно, как и у любого из королей, было много. Со всеми своими немногочисленными врагами он всегда разбирался сам. А прихлебатели уже потом добивали их, слетаясь, как падальщики, на растерзанное хищником тело. И у Минхо к тому же был очень тонкий нюх, гораздо лучше, чем у Хёнджина, а он точно ни за что не стал бы бить омежку, он с ними по-другому разбирался. Но он врезал Джисону, а значит — ничего не почувствовал, подумал, что перед ним соперник, альфа или бета. Но Хёнджин-то чует всё очень остро, у него в боксерах пожар, у него лёгкие заполонены божественным запахом сладких орехов. Да и Хан только что подтвердил, что он прав: перед ним омега. Только вот тогда какого хера он его не чувствует? Почему так удивлён? Что за херня?! — Как ты узнал? — повторил между тем Джисон, явно полумёртвый от ужаса. — Почему… ты? — А сам как думаешь? — зло спросил Хёнджин. — Ты… выдашь меня? — Вопрос Хвана остался без ответа: омега явно был озабочен совсем не внезапным обретением истинного. И вот тут Хёнджину стало обидно. Он, конечно, собирался (и собирается, ничего не изменилось) поступить с этим несчастным достаточно жестоко, но всё же! Мог бы хоть как-то чувства выразить, такая судьбоносная же встреча! Хван, конечно, может дать ещё один шанс… — Тебя только это волнует? — спросил он, нервно перебирая орешки в пальцах и внимательно глядя на Хана, окончательно растерявшего свою наглость и явно судорожно что-то обдумывающего. — Меня заклюют здесь, если узнают, что я омега, — быстро дрожащим голосом ответил тот. — Могу я тебя попросить никому не говорить об этом? Хвана передёрнуло от ненависти. Так, значит. Не хочет признавать. Делает вид, что не понял ничего. Ладно же, белка, тогда держись. Он сжал свои импровизированные чётки в пальцах и сунул в карман. — Попросить? — тяжело усмехнулся он. — Короля, детка, не просят. Короля умоляют. Лучше на коленях. Лучше расстегнув зубами его ширинку. Джисон вскинул на него глаза, и Хёнджин чуть не задохнулся от потока злобы и презрения, хлынувшего на него оттуда. — Нахуй иди, король, — хрипло сказал Джисон. — Можешь трепаться, сколько хочешь. Кроме тебя, очевидно, никто не чувствует. Попробуй докажи, урод золотомордый. — Ух ты, какой остроумный! — искренне удивился Хёнджин. — Меня так ещё никто не называл. Круто. Но за это исполнишь не одно, а три моих желания. Ибо кому много дано, с того много и спросится. — Тебе адрес уточнить, куда тебе идти со своими желаниями? — злобно оскалившись, спросил Джисон и демонстративно отвернулся, снова открывая воду в умывальнике. Хёнджин тут же оказался у него за спиной и, опершись на бортик раковины по бокам от него, прижал его к ней своим телом. Он поймал смятенный взгляд омеги в зеркале над раковиной и прошептал тому в ухо: — Ну, дай хоть я посмотрю напоследок на твоё относительно здоровое лицо, омежка, на это гордое выражение, от которого скоро кулаки наших альфачей ничего не оставят. У нас альфы суровые, обмана не любят. Тем более — такого публичного, когда ты с ноги открыл к нам дверь, говорят, успел обидеть нескольких уважаемых альф своими бойкими кулачонками, хотя сам никто, выкормыш помойный, а начал с обмана. Смотри! И ты смотри на себя, омежка! — Он склонился над плечом Джисона чуть ниже, не отрывая взгляда от широко раскрытых и постепенно наполняющихся ужасом глаз. — Трахать тебя будут по трое–четверо, компаниями, так что и рот, и задница у тебя должны иметь невероятную пропускную способность, чтобы не сильно били. Это тебе, сучка, повезло, что ты с Минхо столкнулся, а он у нас благородный, дерётся один на один. Кстати, как и трахает, так что под ним тебе, скорее всего, понравится. Но вот то, что с тобой по дороге к нему сделают падальщики, которые тебя к нему поволокут — вот это будет неприятно. Они у нас дикие, такие симпатичные объедки с нашего стола, как ты, им редко падают, так что… прощай, омежка. Интересно, скольких ты выдержишь? — Это всё враньё, — севшим голосом пробормотал Джисон. — Ты тупо меня запугиваешь… — Голос его стал чуть громче, но по-прежнему дрожал. — Меня никто не тронет, это подсудное дело! Всё ты врёшь, проклятый альфа! Не испугался… Чёрт возьми! Вот это да! Хёнджин был в восторге! Настолько, что неконтролируемо выпустил сладкие феромоны, чтобы наградить омегу, доставившего ему такую радость. Их он никогда до этого ни с кем не использовал, потому что нахер ему никто не был нужен, а тут… Он так почему-то обрадовался, что Джисон не повёлся на ужастик, рассказанный им, проявляя недюжинную силу характера и смекалку, что это случилось само собой — от какой-то дурацкой внутренней приятности. И, как в замедленной съёмке, он увидел в зеркале, как беспокойно начинают трепетать ноздри Джисона, как закрываются от наслаждения его глаза, когда он улавливает запах альфы, как по губам бежит странно-растерянная и счастливая улыбка — инстинктивная, неосознанная, но такая красивая, такая нежная и милая, что Хёнджин почти стонет от этого вида… И вместе с ним стонет и омега, который только что учуял его, признал в нём свою истинную пару. Стонет от восторга, по-животному хрипло. И сам от этого стона вздрагивает и широко распахивает глаза, находя в зеркале глаза Хёнджина. И тут же счастливое выражение меняется на выражение ужаса и мольбы: нет, только не ты! Прошу, скажи, что не ты! Это ударило Хёнджина так, что он чуть не взвыл от сердечной боли, зашипел и сделал шаг назад, не сводя взгляда с омеги в зеркале. Это было чертовски обидно, Хан Джисон. Это было… жестоко. Значит, не нужен? И тебе тоже? Даже не попытаешься? И не дашь попытаться? Да, да, он помнил о своих планах, но … Никак не думал, что и его можно отвергнуть. Бросить. Отказаться от него, даже ничего не начав. Но раз так… Отлично… отлично… отлично… Тогда продолжим, на чём закончили. — Я вру? — отстранённо спросил он, зажимая все свои эмоции в кулак. — Ну, может, я чуть преувеличиваю. Но всё будет очень плохо, Хани. Трахать тебя, может, и не будут так жёстко. Правда, не потому, что боятся подсудности дела — тут у всех такие адвокаты, о которых ты и мечтать не сможешь никогда, а твоя беззащитность, то есть незащищённость вкупе с твоими щёчками вполне может и возбудить наших альф из тех, кто поголоднее. Впрочем, тех, что подостойнее, ты со своими замашками гопника из подворотни, конечно, вряд ли привлечёшь. Но… Учиться тебе, узнав, что ты всех пытался надуть, не дадут, это точно. У нас не любят тех, кто не знает своего места, а ты, как я понял, уже успел свой характерец показать, да, омежка? И как альфе тебе кое-что, конечно, прощали, думали, что ты своих омег защищаешь, инстинкты, общность помойки, с которой вы к нам прибыли, все дела. Но ты ведь такое же слабое и зависимое от течек существо, как и они! Ты всех надул, за это придётся платить. Об учёбе забудешь: все силы будут уходить на то, чтобы отбиться от желающих тебе насолить или трахнуть в ближайшей подсобке … — Ты — мой альфа? — тихо спросил, перебивая его, Джисон. — Ты — мой истинный? Поэтому и почуял меня? — Не бери в голову, белка, — высокомерно ответил Хёнджин, — это ничего не значит для меня, не переживай! Ты мне тоже даром не нужен: кто я — и кто — ты… — Ясно, — коротко кивнул Джисон, быстро сглатывая. Он набрал воды и снова опустил в ладони своё лицо. И ещё раз. А потом снова пристально посмотрел на альфу через зеркало и тихо спросил: — Тогда чего тебе от меня надо? Раз всё так… И я тебя не привлекаю… Позволь мне просто остаться для всех альфой, пока не обретшим свой истинный запах, — и разойдёмся, как в море корабли… — Ну, уж нет, — злобно усмехнулся Хёнджин, — я привык из любой информации извлекать пользу. И за своё молчание я требую три желания. — Джисон молчал. Он опустил голову и ничего не говорил, не возражал — ждал, видимо, продолжения. И Хёнджин решил поднажать: — Понимаешь ли, травли тебе не избежать, сколько ты сможешь оставаться таким вот гордым и независимым, я не знаю, а хочется поиметь тебя именно таким — ещё уверенным, что ты имеешь здесь на что-то право. — Он снова сделал шаг вперёд и прижал несопротивляющегося Джисона к бортику раковины. Его руки медленно поползли по рукам омеги, и пальцы сжались на его плечах — мускулистых, сильных. Джисон вскинул взгляд и зашипел от боли. — Пусти! — почти крикнул он. — Мне больно! Прихлебатели твоего дружка мне плечо чуть не сломали! Хёнджин ослабил хватку и удивлённо спросил: — Тебя не Минхо бил? — Не знаю я, кто меня бил, они напали толпой, как последние твари! — Джисон явно еле сдерживал слёзы, говорил быстро и сквозь зубы. — А… Тот, на кого ты напал? Кто твоего дружка обидел? — осторожно поглаживая его плечи, спросил Хёнджин, с новым любопытством глядящий на этого странного омегу, который ещё неплохо выглядел после нападения толпы фанатов Минхо. — С ним мы честно дрались, — хмуро ответил Джисон. — Он дал мне по морде, я — ему. И разошлись. Я сказал, чтобы он не смел больше трогать Ликса, а он … чего-то там тупое пробормотал — и убежал. — Он тревожно повёл плечами, по которым по-прежнему ласково скользили пальцы Хёнджина, и нервно сказал: — Не трогай меня, отпусти! Всё-таки он страшно бесил альфу. И Хёнджин снова чуть сжал руки Хана, только ниже, чтобы не тревожить больное место. Тот скрипнул зубами, но вырываться не стал: это могло снова сделать ему больно. — Ты исполнишь три моих желания, — упрямо сказал Хёнджин, — и мы разбежимся. Я тебя не потревожу и никому не раскрою твой маленький секрет. Кстати, а откуда у тебя такие шикарные блокаторы? И как ты планируешь пережить течки в амплуа альфы? — Не твоё дело, — зло ответил Джисон. — Ты ничего не докажешь, я не буду ничего… Руки Хёнджина мягко легли на пах Джисона. Тот ахнул, дёрнулся, но Хёнджин прижал посильнее и быстро заговорил — негромко, почти доверительно: — Тихо, тихо, мой нежный омежка. Если кто-то посмеет не поверить слову короля, всегда можно недоверчивых затащить в душ около бассейна, да? А потом притащить тебя туда и… — Он чуть сжал ладонь на пахе замершего от ужаса омеги. — … и что будет дальше? Хочешь, мой сладкий, я расскажу тебе, чем отличаются наши с тобой члены? — Он начал мягко поглаживать естество не имеющего сил от отчаяния двинуться Хана. — Узел, мой омежка. У меня он есть, а у тебя… Джисон резко выдохнул и изо всех сил оттолкнул его, но Хёнджин прекрасно успел почувствовать причину такого поведения: у омеги встал. Непонятно почему, но это до дрожи в пальцах обрадовало Хёнджина. Он криво усмехнулся и снова привалился к стенке, скрестив руки на груди. — Плевать, — прошептал Джисон, глядя с отчаянием на своё отражение, скорее самому себе, чем ему. — Не сдамся. Незачем мне, всё равно… Не выйдет… Нет. Только не так. — Ты ведь даже не знаешь, о чём я попрошу, — насмешливо сказал Хёнджин. — Может, тебе понравится? — Не понравится, — неприязненно покосился на него Джисон. — Мы знакомы меньше получаса, а я тебя уже ненавижу — и это взаимно. — Не-а, нисколько, — почти добродушно улыбнулся Хёнджин, умело скрывая очередную порцию обиды, только что электричеством прошедшуюся по нервам и заставившую до боли впиться ногтями в ладони. — Ненавидеть тебя — слишком много чести такому отбросу общества, как ты, нищий нахлебник. Мою ненависть ещё заслужить надо, Хани. А такого, как ты, ненавидеть — это себя не уважать. Я... Он посмотрел в зеркало на омегу — и запнулся. Джисон стоял с закрытыми глазами, и на губах у него плавала улыбка — горькая, тоскливая, несчастная. И Хёнджину внезапно стало … стыдно. Это было давно забытое чувство, которое он даже не сразу узнал: будто в груди завозился колючий и злой ёж, который заставил биться сердце в одном ритме: «Не-прав… не-прав… не-прав…» Именно это и услышал внутри себя, глядя на это искажённое страданием лицо умело унижаемого им омеги. Джисон открыл глаза и посмотрел прямо на смущённого Хёнджина, стоящего с открытым ртом и пытающегося как-то ухватить мысль, которую он упустил, пытаясь разобраться со своей совестью. — Что тебе от меня надо, Хван Хёнджин? — негромко, хрипло и безнадёжно спросил Джисон. — Что за три желания? Хван сглотнул внезапно вставший в горле ком и по привычке снова выудил любимую игрушку из кармана. Золотые орешки блеснули успокоительным сиянием в руке: всё правильно, ты всё сделаешь правильно. Этот омега заслуживает наказания за дерзость. Накажи по полной программе, чтобы в следующий раз было неповадно. — Всё стандартно, никаких изысков, — небрежно ответил он. — Три любых желания. Первые два как пойдёт. Третье — точно секс. Последнее слово он произнёс с оттяжкой, поймав в зеркале тяжёлый взгляд омеги. Ему было безумно интересно, как он отреагирует на это последнее желание. Джисон его разочаровал. Ну, то есть он не испугался, не возмутился, не выразил никаких сильных негативных чувств. Он устало прикрыл глаза и горько покачал головой: — Тебе не понравится, Хван Хёнджин. Ты пожалеешь, что потратил на меня время. — О чём ты? — стараясь скрыть растерянность и показаться равнодушным спросил альфа. — Ты же мой истинный. Это должен быть лучший трах в моей жизни, почитай википедию… На лице Джисона медленно проявилась злорадная улыбка. — Где-то ты знатно нагрешил, Хван Хёнджин, что тебе достался я в качестве омеги, вот увидишь, — прошипел он. Но Хёнджина так просто было не взять, и он ответил столь же злой гримасой: — Да и ты не был безгрешен, Хан Джисон, так что готовься хорошенько, чтобы потом не было … — он растянул губы в едкой улыбке. — … мучительно больно. Хотя всё равно будет. Просто так свобода не даётся, Хани. Особенно свобода от своего гендера и своего истинного. Придётся хорошенько поработать — ротиком и задницей, сладкий. Улыбка Джисона погасла, оставив только пепел тайного страха и глубокой неприязни. — Идиот, — прошептал он. — Какой же ты идиот… Что же ты делаешь… — Он прикрыл глаза и сжал губы. — Осталось договориться о сроках, — нетерпеливо мотнул головой Хван, которому с каждой минутой становилось всё стрёмнее и всё больше хотелось отказаться от этой игры. Но это бы выставило его в весьма невыгодном свете перед этим мерзким омегой, потому он взял себя в руки и продолжил: — Играем в мою любимую игру. Называется «Три орешка». — Он перебил себя усмешкой. — Как будто для тебя сочинял, белка. Джисон кинул на него полный ненависти взгляд, но промолчал. И Хван снова заговорил: — Я буду присылать тебе по одному ореху из этой связки. — Он выразительно потряс игрушкой перед носом омеги, который чуть отпрянул от неожиданности и, сведя брови домиком, с удивлением посмотрел на орехи. — Если ты видишь орешек — будь готов этим вечером исполнить моё желание. Там, где я скажу, и так, как я скажу. — К чему эти сложности, когда люди давно придумали телефон и … — тихо начал Джисон. — Потому что я так сказал, — хладнокровно ответил Хёнджин. — Я не предупреждать тебя буду. Я буду оповещать, что ты должен явиться ко мне — и сделать то, что я захочу. Потому что я не зову тебя — я требую своё, ясно? И ты, как собачка по свистку, будешь прибегать ко мне, получив орешек. И если я буду недоволен тем, как ты исполнишь то, что я потребую, — я заберу орешек и пришлю его снова — и так, пока ты не расплатишься со мной так, как я захочу, омега, ясно? К концу речи, распалённый бешеным взглядом Джисона, который с каждым его словом всё больше зверел и в конце представлял из себя просто невероятно притягательную картину: глаза метали молнии, постоянно сохнущие от злости губы резво оглаживает мокрый розовый язычок, грудь резко вздымается от сильных эмоций — всё, как и должно быть, наконец-то омега отреагировал правильно! И Хёнджин почувствовал, что в боксерах у него снова стало напрягаться. — Я ни за что и никогда не буду делать то, что ты только что тут наговорил, сволочь, — свистящим рокотом начал Джисон, и от этого голоса Хёнджина повело. Не отрывая взгляда от совершенно очаровательно яростных глаз Джисона, Хван, не глядя, расстегнул нить чёток и сдёрнул один орех, а остальные торопливо засунул в карман. Он взял орешек двумя пальцами и поднял на уровень глаза омеги, который тут же сфокусировался на нём. Хёнджин воспользовался его секундным замешательством и, быстро прянув к нему и схватив его руку, впечатал орешек в неё. Омега на автомате сжал ладонь, но тут же распрямил и уставился на орех. — А вот и первый срок подошёл, Хани… — просвистел злорадным шёпотом Хёнджин, но в этот момент они услышали за дверью чьи-то голоса. Мгновенно переглянувшись, они рванули к одной и той же кабинке и, чуть не сбив друг друга, втиснулись в неё, а Хёнджин запер дверь. В туалет вошло несколько альф. Они обсуждали утренний инцидент, героем которого был Джисон, который сейчас стоял плотно прижатый Хваном к дверце и старательно пытался увернуться от его носа и губ, невольно таким образом подставляя ему шею и чуть отталкивая его. Но Хван практически впечатался в омегу, он нагло водил языком по его шее, слушая о том, как альфы говорят о своих планах проучить Джисона, чтобы больше не смел мешать господину Ли развлекаться. Один альфа предложил подловить зарвавшегося нищеброда и избить сильнее, чем они уже это сделали. — Вообще Ли Минхо-щи, — сказал один, — странно отреагировал на то, что Джисон на него накинулся из-за этого оборвыша Ли Феликса. Один раз съездить по роже — и то как-то неуверенно — это не похоже на нашего Минхо. Он обычно бьёт мощнее. А тут вообще было похоже, что этот оборванец его прямо сделал. — Я уверен, что его месть будет страшна, — ухмыльнулся второй. В это время Хёнджину как раз удалось поймать уворачивающиеся губы Джисона, и он впился в них, параллельно страстно лапая его задницу. Он бесстыдно пользовался тем, что Джисону не хотелось, чтобы их поймали, и достойно сопротивляться он не может. Губы у омеги были небольшими, явно своими, не увеличенными пластикой, и очень сладкими. Но … Джисон не ответил ему. Он просто вжался в дверь кабинки, вцепился в бесполезном порыве в руки Хёнджина и полностью зажался, зажмурив глаза. Облизав его губы, попробовав понежить их мягкими покусываниями и лёгкими поцелуями-касаниями, но не получив вообще никакой адекватной реакции, Хёнджин удивлённо открыл глаза и чуть отстранился, чтобы понять, что происходит с омегой. Никто никогда так не реагировал на него: он был признанным мастером поцелуев, который мог уговорить любого омежку на что угодно единым касанием губ и парой движений умелого языка. А здесь… Джисон плотно сжимал губы и больно тискал руку Хёнджина, пытаясь его остановить. Его половинки сжимались под руками Хёнджина, он ими поводил, пытаясь увернуться от лапающего его альфы, но это вынуждало его только сильнее впечатываться в возбуждённый пах Хвана, что явно вызывало у омеги отчаяние, потому что уже через несколько секунд этой мучительной и бесполезной молчаливой борьбы Хёнджин, снова яростно приникнувший к желанным губам, почувствовал на них соль Хановых слёз, которые тут же жадно слизал: они оказались невероятно вкусными. А потом он снова вгрызся в зажатые губы омеги, который по-прежнему оказывал странное и не очень эффективное сопротивление, не желая сдаваться в сладкий плен альфьего рта. В это время трое заговорщиков покинули туалет, продолжая строить свои жуткие планы в отношении Джисона, но Хёнджин не спешил открывать кабинку: в ней у Джисона было меньше места для побега из его объятий. — Эй… омежка… глаза открой, — неожиданно даже для себя мягко сказал он, уступая отчаянию Джисона и отстраняясь. А когда тот распахнул мокрые от слёз глаза, заглянул в них и покачал головой: — Так не пойдёт, Хани. Разве это поцелуй? Ты зачем так зажался? И он провел рукой по виску Джисона, отмечая, что тот был мокрым, видимо, от волнения. В глазах омеги была такая мука, такой страх и тоска, что Хёнджин невольно почувствовал себя жутким, жестоким насильником. Но он упрямо мотнул головой и склонился к уху омеги, опаляя его горячим дыханием и начиная лизать горящую алым раковину, на что омега сжался и попытался мотнуть головой, чтобы отстраниться — снова напрасно, потому что в ответ Хёнджин прикусил мочку и не дал отвернуться. Такой Джисон — сменивший амплуа наглого и грубого альфача на роль испуганного, милого и жмурящегося под его дыханием омежки — вызвал у него непонятный азарт: ему захотелось сделать так, чтобы этот сладкий застонал и забился от страсти в его руках, чтобы выстанывал его имя, чтобы отсосал ему этими зажатыми губами, а лучше, чтобы дал вытрахать свой ротик, столь гораздый на дерзости и колкости. Но посмотрев на Джисона, он понял, что пока слишком рано об этом говорить: омега глядел на него с такой тоской и мольбой отпустить, что Хёнджин растерялся и взбесился не на шутку. — Ты собираешься орешек отрабатывать? Ты ведь понял: хочу твоих поцелуев! Здесь и сейчас! Открой рот и не сопротивляйся! Или мы завершим прямо на этом? — зло спросил он. — Я… — растерянно просипел Джисон. — Я не знаю как… Мне всё это … противно… Ты противен мне до тошноты… Хёнджин даже растерялся от такой наглости. Но потом резко вздёрнул руку Джисона, припечатывая её к дверце кабинки. Почти силой он выдрал из этой руки свой золотой орешек. — За эти слова, милый мой истинный, ты мне дорого заплатишь, — яростно сказал он. — У тебя была возможность отработать желание здесь и сейчас — всего-то пара поцелуев. А теперь ты придёшь ко мне на квартиру и будешь умолять меня поцеловать тебя — чтобы заработать это! — Он поводил орешком перед широко раскрытыми от ужаса глазами Джисона. — Время и место я напишу. Свой номер телефона передашь мне через кого-то из своих одноклассников. Тебя видеть не хочу до этого момента. Посмеешь проигнорировать — тебе не жить. Не стоит связываться с Королями, поверь. Ты и так в чёрном списке Минхо. Мой чёрный список ты не переживёшь. Хёнджин быстро открыл защёлку на двери и вытолкнул Джисона спиной вперёд из кабинки. Тот упал на спину, ударившись о бортик раковины. Но Хёнджин уже вышел, даже не посмотрев на свою жертву.
