Три орешка для дикой белки (18+)

Судьба — сука. Омеги — твари. Истинность — грёбаная ловушка, из которой надо валить, пока жив. Жизнь — дерьмо. Мир надо нагнуть, поиметь пожёстче и сдохнуть молодым. Собственно, это всё, что можно было сказать о мировоззрении Ким Сынмина к его девятнадцати годам. Ах, да. Была ещё музыка. Она не вписывалась. Но и роль играла не так чтобы главную. Только когда уж совсем было жутко, когда совсем всё шло к херам собачьим — вот тогда, да, она немного помогала. Как сейчас, например. Сынмин сидел на крыше школы — и пел. Не пел даже, пытался выкричать, выплюнуть свою боль. Как человек, которого все боялись, потому что он мог сотворить с кем угодно что угодно, он только здесь мог быть таким, каким чувствовал себя слишком часто для этого жестокого мира — уязвимым и страшно желающим любви. Но любви в его жизни больше не намечалось. Совсем. — Мы больше не будем его искать, Минни, — твёрдо сказал папа и попытался положить руку на плечо Сынмина. Тот дёрнулся и посмотрел на него — тяжело, исподлобья, с ненавистью. Но на старшего это не произвело должного впечатления. Это зашуганные омежки-одноклассники дрожали под таким взглядом. Это пуганные им не раз альфы-одногодки или младшие смертельно боялись такого вот его взгляда. Но папа… Папа… Человек, в ведении которого находилась сеть борделей, лучших в Сеуле, конечно, ничего в этой жизни не боялся. И уж конечно — не взгляда собственного сына. — Ты погубил моего истинного, ты хоть это понимаешь? — угрюмо спросил Сынмин, пытаясь сдержать порыв кинуться на этого холёного омегу в дорогом костюме и разодрать в кровь его молодое, несмотря на возраст, лицо с умело нанесённым макияжем. — Ты меня убил, понимаешь? — Не нагнетай, — нахмурился старший Ким. — Переживёшь, ведь... — Почему? Почему вы бросаете поиски? — перебил его Сынмин. — Потому что у наркоманов-омег в этом городе шансов выжить и сохранить хоть толику себя нет вообще, — твёрдо ответил старший. — И мы это ведь знали, когда начали искать твоего парня. У нас был месяц — обычный срок, за который омега скатывается ниже точки невозврата. И сейчас… даже если мы его найдём, это будет уже не человек… — А кто? Это ведь будет по-прежнему мой… — Это будет дырка, которую поимело полгорода, Ким Сынмин. Просто ходячая дырка, которая подставляется любому за сотню вон. Ты хочешь стать приложением к такой дырке? Сынмин развернулся и ушёл — потому что желание кинуться и бить, бить, бить, крича и воя, становилось сильнее с каждой минутой. Он пришёл сюда, на крышу школы. К счастью для всех, никто ему по дороге не встретился: урок уже начался, коридоры и лестницы были пусты, а дверь, запертую на хилую защёлку, он выбил одним ударом: сил у него было дохера, потому что очень хотелось убивать — а было нельзя. Первое, что он сделал, — в щепки размолотил три ящика, зачем-то вынесенных сюда, разбив в кровь костяшки пальцев и насажав себе заноз, которые приятно саднили, чуть отвлекая от огромной занозы в сердце. И второе — он сел на своё любимое место — между двумя выступами стены, где его никто не смог бы увидеть, если бы не подошёл прямо, и запел. Сначала негромко, как будто пробуя, что получится в этот раз, когда душа, разорванная в клочья окончательно и, как ему кажется, навсегда, истекает чёрной, густой и вязкой смолой отчаяния. В коротких паузах он судорожно глотает слёзы и зло размазывает по лицу кровь с пальцев, пытаясь их стереть - эти никому не нужные слёзы. Я ничего не могу сказать… Слова остаются в моей душе. Иногда мне так страшно — Но заметит ли это кто-нибудь? В шуме дождя я могу кричать громче, Но боюсь, что все сказанное всё равно умрёт… А на небе собираются тучи… Голос постепенно перестаёт дрожать и обретает силу. В нём появляется горестная уверенность и отчаянная смелость, Сынмин поёт уже во весь голос, не скрываясь, не прячась за тишину, а страстно пытаясь её порвать. Поникшие плечи, мокрая одежда — Любая музыка кажется сейчас такой тихой. И все мои тоскливые мысли Я хочу выплеснуть вместе с этим дождем Я отпускаю их… Ему кажется, что он и впрямь чувствует на лице его — тот дождь, под которым он встретил впервые своего истинного. На балконе комнаты в борделе, где праздновал своё восемнадцатилетие, трахая по кругу самых красивых омег, подаренных ему папой на три дня. Сынчон к самым красивым не относился. На общем для двух комнат балконе он прятался от разбушевавшегося пьяного клиента. Он пах не так отвратительно — смешением десятков запахов — как большинство шлюх в борделе, которые были вынуждены забивать этот тошнотворный запах блокаторами и химией. Он был относительно «новым»: попал сюда, задолжав крупную сумму своему дилеру, потому что сидел на наркоте плотно. Сынмину было плевать. Он почувствовал его тёплую ореховую сдобу — аромат булочек, которые когда-то пек ему отец, начинавший свою карьеру поваром, — и пропал. Бросил шлюх, которые звали его с недавно оставленной им постели, схватил за руку задыхающегося от эмоций и жадно вдыхающего нагретую берёзовую кору Сынмина Сынчона — и потянул его к пожарной лестнице. Слава богу, он был в брюках и накинутом на плечи свитере, а омега успел перед побегом от буйного старика-беты, покупавшего его с завидным упорством, чтобы избить в отместку за свою беспомощность, натянуть шорты и футболку. Счастливые, они бежали под дождём, который внезапно ливанул, как будто хотел прикрыть их от всего мира — мира, который был к обоим жесток: одному подарил родителя, которого он стеснялся и бил любого, кто пытался о нём спрашивать, а другому — вообще не дал родителей, зато в детдоме подарил друга-наркомана, который и его подсадил, а сам загнулся через год под каким-то забором. Сынмин выводит мелодию, почти забывая о ней, ему важны слова, хотя именно музыка — пронзительно-душевная, захватывающая, искренняя, невозможно прекрасная — выражает его состояние, собрав и вылив в этот мир всю его боль, всю его жизнь, всю его несостоявшуюся нежность… Притворяясь, что все в порядке, Я чувствую, насколько одинок. Пытаюсь посмотреть вокруг — Но вижу лишь это своё одиночество. Я бесконечно повторяю свои слова, Пытаясь стереть свои тревоги, Но от этого ничего не изменится… Когда-нибудь я привыкну к этому чувству И, возможно, перестану его замечать… Говорят, что всё может измениться, Если занять себя чем-то, Ведь и на самой бесплодной почве После дождя могут зацвести цветы… Нихера. Никаких цветов не может зацвести, если в душе — пусто, всё выжжено наркотой и уверенностью, что ты приносишь лишь несчастья, а счастья — не достоин. Как бы Сынмин ни старался окружить практически украденного из папиного борделя омегу заботой, нежностью, на которую, как оказалось, очень даже способен, — тот не верил, что это надолго. Ему мучительно нужен был его единственный друг, который дарил ему уверенность и безмятежность. Героин. Сынмину говорили — папа, друзья, врачи, к которым он обращался, — да все, кому не лень, что его омега обречён. Что с такой запущенностью, да плюс верой в то, что он заслуживает только такой судьбы — убогого наркомана, слабого, унижаемого всеми и вся, — ничего сделать нельзя. Сынмин разругался вдрызг со всеми, он увёз Сынчона на Чеджу (благо, июнь месяц, школа за спиной не маячила, а денег было дохрена) — и поместил там в частную клинику. Навещал его. Дарил всё, что тот робко мог попросить — и злился на то, что омеге от него реально ничего не надо было. Сынмин пытался пробудить в нём уверенность в том, что он его не бросит, что у них всё по-настоящему. Но Сынчон, молчаливо кивая, клал на плечо Сынмина кудрявую голову, прижимался к Сынмину бледными щеками и тихо бормотал: — Ты бы бежал от меня, Минни… Я обречён… я никогда не выкарабкаюсь, я знаю, я читал: омега-наркоман с моим стажем обречён. Минни… мой Минни… Меня ожидает тоскливый финал, беги от меня… ты самый замечательный, ты такой прекрасный, а я — убогий омега… никто. И никто не разрешит тебе тратить на меня свою чудесную жизнь. Сынмин затыкал ему рот страстными поцелуями, он утаскивал его в тёмные уголки парка и, раскладывая на мягкой траве, брал — резко, жёстко или нежно, медленно, толкаясь в прогибающегося и отчаянно-сладко стонущего омегу с наслаждением, не торопясь… Им никто не мешал, за такие-то деньги, которые платил Сынмин. А потом ему сказали, что каждый раз после таких их «прогулок», у Сынчона случаются мучительные истерики, что это всё затрудняет лечение… — Невозможное в его случае лечение, господин Ким, — печально пожал плечами доктор Ан. — Но если вас не будет рядом, то он, возможно, лучше сможет сосредоточиться и начать хоть как-то стараться. Вы своим видом только показываете ему, каким могло бы быть его счастье, а весь его опыт подсказывает ему, что это счастье — невозможно. И Сынмин уехал. Три недели сходил с ума в Италии, в собственном доме, скрипя зубами, бил себя по рукам, заказывающим билет обратно, в Корею, к Сынчону… А когда приехал и пришёл на минутку навестить папу — первое, что увидел в зале, где гости выбирали себе мальчиков, — тонкую высокую фигуру полупьяного Сынчона в отвратительном розовом пеньюаре, громко хохочущего рядом с каким-то лысым внушительным альфой. — Ты глупец, — холодно сказал ему папа, прикладывая к его носу лёд после драки с этим самым альфой, который оказался профессиональным охранником. — Он прибежал сюда не только за дозой. Он прибежал сюда за понятным и правильным, с его точки зрения, будущим… Оставь его. Не мучай. Он обречён. Не пытайся сделать и себя обречённым. Сынмин плачет. Просто плачет, как ребёнок, — обиженный и несчастный. Но не жалкий, нет. Ведь у него хватает сил и страстного желания продолжать петь, не сбиваясь и почти не фальшивя, вдохновляясь собственной болью, собственной кровью рисуя картину того, чего не могло случиться. Отброшу все свои заботы — Под проливным дождем сделать это легче — Не погружаться в бездну собственного отчаяния. Детка, дождь идет — Эй, о! Он весь наш — Эй, о! Отпущу с улыбкой Все — пусть стекает с кончиков наших пальцев… Отпускать было тяжело. И до конца сделать это не получилось. Две недели беспробудного, чёрного, жуткого пьянства по всем забегаловкам, кабакам, клубам Сеула — самым тёмным, самым чёрным и отвратительным. И в конце — «Сынчон ушёл… Он больше у нас не работает. Он… пропал, сынок. Мы его ищем, ради тебя — ищем, но…» Но. Но это был приговор, Сынмин это прекрасно знал сразу. Он мог беситься, ненавидеть папу, обвинять его во всем, орать на охрану борделя — почему упустили? — но… Но. Он всё знал. Уже там, на балконе, в первый раз, глядя на слабые, безвольные губы, на снежно-белые щёки, на кадык, судорожно ходящий под тонкой кожей, — он всё сразу знал. Ничего не выйдет. Не получится. Не срастется, не сложится у Сынмина с истинным. Увы. У такого-то, как он? Злого, жестокого, стольких унизившего, стольким испортившего жизнь? Поклявшегося сломать собственного истинного, переспав с ним — и кинув, как мусорный мешок? Что-то там себе доказывающего и мстящего – кому? папе? за его судьбу? за то, что приходится стыдиться семьи? Минни... Минни... Таким счастья не даётся. Ведь они его не просят, банально в него не веря. Мир — дерьмо? Да, Ким Сынмин, твой мир будет дерьмом, как ты и хочешь. Омеги — твари? Да, Ким Сынмин, твой конкретный — тварь, которая не захотела даже ради тебя попытаться хоть что-то сделать со своей поганой жизнью. Слабая, безвольная, заслуживающая презрения и жалости тварь. Судьба — сука? Хорошо, Ким Сынмин, раз ты хочешь себе именно такую судьбу — получи и распишись. Кровью, блядь, распишись, что тебе предоставили именно такую судьбу, о которой ты просил! А вдобавок — вот тебе безумие. Жуткое и странное: слышишь? К твоей песне присоединился кто-то… Второй голос… Сынмин удивлённо умолк, но чей-то голос — звонкий, острый, резковатый и прозрачно-чистый, как вода в роднике, от которой сводит зубы, но очищается душа, — подхватил песню, не дал ей умереть. Я стараюсь больше улыбаться — Никогда … - Дни становятся длиннее — Никогда… - Я устаю все больше и больше — Никогда … - В этом мире я обречён на одиночество… Но, может, мне удастся обмануть своё глупое сердце? Сынмин, заслушавшись, вздрагивает от того, как отчаянно и страстно звучит этот вопрос — и внезапно понимает, что, может, и не знает ответа на него. И он подхватывает песню, поёт вторым голосом, мягко выводя подголоски и предоставляя тому, кто поёт за выступом стены, солировать. Потому что в этом голосе, в том, как горько и отчаянно звучит в этих устах мелодия, в том, с каким пониманием произносятся слова, — Сынмин чувствует если не родственную душу, то точно собрата по несчастью. Счастливые так не поют. Довольные жизнью не умеют так плакать — без слёз, выпевая боль, делая её понятной всем вокруг. Только те, чья душевная горечь травит и язвит всё внутри, — только они умеют так. Так умеет сам Сынмин. Так умеет его партнёр по этому странному и … почему-то такому слаженному и нужному дуэту. Пусть дождь заберёт все мои ненужные мысли, Все мои заботы смоет своей чистотой.. Пусть помешает мне утонуть в пучине Собственного отчаяния… Да! Детка, дождь идет — Эй, о! Он весь наш — Эй, о! До последней капли! Отпущу с улыбкой Все — пусть стекает с кончиков наших пальцев — Всё-всё, до самого конца!… Никогда, никогда, никогда, никогда… Всё-всё, до самого конца!… Отзвучавший в конце почти крик долго глох в прохладном воздухе. Они оба молчали. И Сынмину вдруг стало жутко: что, если второй голос ему просто почудился? Вдруг он и правда на фоне отчаяния двинулся? — Эй, ты здесь? — торопливо спросил он в пустоту. И с облегчением услышал возню и какое-то сопение со всхлипами и болезненными постанываниями. — Здесь я… — не сразу откликнулись ему. Сынмин не знал, что ещё сказать. Не показалось… Глупо было спрашивать, как он здесь очутился: дверь, выбитая Сынмином, была распахнута на всю. Другое дело, что никто никогда не решался идти на крышу, когда дверь вот так раскрыта: это всегда значило, что на крыше он, Ким Сынмин. А встреча с ним, когда он на крыше, — это к унижениям, мелким травмам и крупным неприятностям. Все это знают. Ну, то есть Сынмин был уверен, что за два года всех к этому приучил. Но сейчас… вставать, выяснять, кто посмел нарушить этот негласный, но непреложный закон, наказывать наглеца… Сынмину откровенно не хотелось. Наоборот, ему было ужасно интересно, кто он — этот таинственный певец с таким сладким, светлым и прекрасным голосом, который так идеально ложится на глубокий грудной голос самого Сынмина. — У нас неплохо получилось, да? — вдруг спросил у него парень за стенкой. — Ты отлично поёшь… Ты крутой… — В голосе у него появилась тоска, даже, кажется, слёзы. Сынмин удивился и спросил то, чего точно спрашивать не планировал: — Ты… в норме? Парень молчал какое-то время. Но потом всё же ответил терпеливо ждавшему Сынмину: — Мне херово. И сдохнуть хочется… Но в последнее время именно это — норма, так что… Да, пожалуй, я в норме… — Понимаю, — вздохнул Сынмин. Потом помолчал и добавил: — Но если ты сюда прыгнуть пришёл, не рекомендую. Низковато, никакой гарантии. — Интересная мысль, — невесело усмехнулся его собеседник. — Нет, просто я думал, что только здесь никого нет в этой проклятой школе… Но я не жалею, что ты здесь, — торопливо добавил он. — Я, кажется, даже рад… Я тоже люблю «Stray Kids»… — Это кто? — осведомился деловито Сынмин, меняя позу и растирая затёкшую ногу. — Ну... это их песня… «Secret Secret»… — А, — коротко и равнодушно отозвался Сынмин. — Не знал. По радио в машине услышал… Запомнил. Понравилось. Выучил. — Ясно. — В голосе парня послышалась улыбка, и Сынмин мог поклясться, что улыбка у него мягкая и нежная. — Ты омега? — спросил Сынмин, ведомый своими мыслями, совершенно не задумываясь о том, насколько тактичным будет его вопрос. Парень молчал. Сынмин удивился: вопрос, может, и был излишне прямым, но ведь ничего такого в нём не было. — Почему… почему ты так решил? — послышался тихий вопрос, а голос стал таким грустным и несчастным, что у Сынмина как-то неприятно ёкнуло в груди. — Не знаю, — признался он. — Но я бы не хотел, чтобы ты им был. — Почему? — искренне удивился парень. — Мне не везёт с омегами, — честно ответил Ким — и сам себе изумился. «Дожил. В откровения с незнакомцами кидаешься. Это больничка, дорогой, однозначно — больничка», — подумал он. — А мне с альфами, — ответил парень и умолк, досадливо цокнув. — Оме-е-ега… — протянул Сынмин, и в груди у него зажёгся огонёк любопытства. Он хотел увидеть парня, теперь — хотел. Но… Не хотел пугать. — А почему не везёт? — Истинный оказался редким мудаком, — тяжело вздохнул тот. — Я его так ждал… а он — мудак. — Ох, как же часто это бывает, бро, — с абсолютно искренним сочувствием ответил Сынмин. — Если бы только знал, как я тебя понимаю… — Ты тоже омега? — В голосе парня было невероятное изумление, и Сынмин невольно улыбнулся. — А что, не похоже? — спросил он. — Да нет, нет… почему… — замялся неуверенно парень. — А что с истинным? — перевёл тему Сынмин. — Почему мудак? Обижает? Изменяет? — Не нужен я ему, — печально ответил парень. — Презирает он меня: я ему не ровня. — Идиот, — покачал головой Сынмин. — Такой идиот. Сам не понимает, что творит. И что теряет. А потом он внезапно вспомнил, как сам собирался поступить со своим омегой, — и невольно густо покраснел. Сказать, что это повергло его в шок, — ничего не сказать. Краснел Ким Сынмин последний раз, наверно, что-то типа в начальной школе. И то не факт. Мерзкое, надо признать, ощущение. Они молчали какое-то время. — Ты знаешь... если что, если он обидит, ты мне скажи, — неожиданно даже для себя сказал Сынмин, который пытался придумать, как продолжить разговор, а ничего умного в голову не приходило. — Сам справлюсь, — мягко улыбнулся голосом омега. — Да и не сможешь ты мне помочь. Я и сам увяз по самое не хочу в собственной лжи. А он меня на этом поймал — и… — Омега запнулся и пробормотал: — В общем, неважно. Просто иногда хочется поныть, знаешь? — Знаю, — кивнул Сынмин. — Приходи сюда иногда… Ну, знаешь — поныть, — предложил он. — Если хочешь, будем вот так разговаривать — не глядя друг на друга… — Я не знаю, — промямлил парень. — Просто мне говорили, что здесь периодически какой-то злобный гоблин заседает. И сюда вообще нельзя, когда дверь открыта, но мне… просто сегодня некуда больше было идти. И потом я услышал твою песню и подумал, что того, кто так прекрасно поёт, никто бы точно злобным гоблином не называл. Вот я и ломанул сюда. А так… Ты не боишься, что тебя этот, который… ну… поймает здесь? Сынмин, всё это время отчаянно сдерживавший в груди смех, прочистил горло, чтобы скрыть усмешку, и серьёзно ответил: — А что нам вдвоём его бояться, этого гоблина? Мы его живо на место поставим. Крыша-то общая, а не его, да? — Ну, да… — неуверенно ответил омега. — Только я бы не хотел опять в неприятности влипать… я и так… по самое не балуй во всяком дерьме. Так что… — Не бойся, бро, — решительно ответил Сынмин, пряча даже от самого себя так и лезущую на лицо дурацкую ухмылку. — Я всё на себя возьму. Ты… придёшь ещё? — Ну… а когда? — спросил омега доверчиво и даже вроде как нетерпеливо. — Завтра. После уроков. У тебя сколько завтра? — Семь. И факультатив по корейскому. — Нахрен? — опять деловито осведомился Сынмин, у которого было тоже семь уроков, но потом он был свободен. — Люблю, — застенчиво ответил омега. — Вообще филологию люблю. — Ну... раз любишь… Я подожду. Придёшь? — Да… Только… Ты ведь не будешь пытаться увидеть меня? — спросил омега, и Сынмин не совсем понял его интонацию. — А ты бы этого не хотел? — спросил он. — Нет… не хотел бы… пока, — нерешительно ответил парень. — Я много тебе сболтнул сейчас. Лишнего сболтнул, и у меня могут быть неприятности из-за этого… крупные… — Какие неприятности? — искренне удивился Сынмин. — И что такого ты мне сказал? Что твой истинный — мудак? Дорогой, так ведь так — у половины населения мира. Тоже мне откровение... — Ну… не совсем, — чуть хохотнув в ответ на слова Кима, ответил парень. — Ты… обещаешь? — Хорошо, обещаю, — устало ответил Сынмин. «Нахер мне вообще всё это? — с тоской подумал он. — Впрочем… это интригует. Хоть какое-то развлечение… пусть…» И он твёрдо добавил: — Обещаю, омега. Будем общаться через стену. Имя своё ты мне, конечно, не скажешь? — Можешь звать меня Хана, — нерешительно откликнулся парень, чуть помедлив. — Один? — улыбнулся Сынмин. — Что-то типа того, — согласился омега. — Я… мне пора. Я и так математику прогулял из-за этого проклятого Хвана… Они оба замерли. Оба поняли, что один сказал, а второй услышал лишнее. Сынмин вскочил, но не успел. Затёкшая нога подвернулась, и он тяжело рухнул обратно на бетон, с тоской слыша, как удаляются от него торопливые лёгкие шаги. — Нет, — упрямо мотнул головой он. — Нет, не в этот раз. Я найду тебя, Хана. Хван, значит? Я обязательно найду тебя, мой певучий, мой звонкий. Вот только всё-таки решу, нахер мне это всё, — и найду. И в этот раз мне никто не помешает, даже ты сам.