Три орешка для дикой белки (18+)

Минхо не был ни разу публичной личностью. Наоборот, и отец — помня о блядовитом характере сына, и папа — считая, что ему это ни к чему, — мало использовали его в разного рода компаниях. Мордой он иногда светил, но было это редко. А уж с журналистами и так открытого дела не имел никогда. Они окружили их троих, прижав почти к стене, у которой сидели Минхо и Нини в ожидании рейса, и внаглую щёлкали, не переставая, камерами, крича со всех сторон, как жадная стая чаек, раздирающая добычу и дерущаяся за каждый окровавленный кусочек. — Господин Ли, что вы делаете здесь? — Это правда, что вы сбегаете из страны, потому что вас преследуют из-за истории с Со Чанбином? — Это правда, что вы участвовали в травле, устроенной Со Чанбину его отцом? — Вы имели сексуальные отношения с бетой Со Чанбином? — Это правда, что мальчик, которого предъявил ваш отец, — ваш истинный? — Что вы почувствовали, когда узнали о гибели Со Чанбина? — Ваш отец участвовал в деле о принудительном браке? — Это правда, что Со Чанбин обо всём солгал в своём заявлении? — Поясните! — Прокомментируйте! — Прокомментируйте! — Что вы чувствуете?! Вопросы сыпались со всех сторон, и Минхо лишь жмурился растерянно, зажав Нини в своих объятиях и укрыв его в своей куртке, которую рванул на себе, раскрывая, сразу, как только заметил бегущих к ним со всех сторон журналистов. Банхо оттеснили от них: он не успел схватить его за руку, так что видел только нервные бледные папины руки, когда тревожно пытался заглянуть за спины журналистов, что его тоже окружили и фотографировали, так же закидывая вопросами. Минхо честно пытался сначала сосредоточиться на вопросах, но чувствовал только, как колотится бешено его сердце — напуганное тем, что ему предстоит всех их разгонять, чтобы протащить Нини до коридора на посадку. И как они проникли сюда? И куда смотрит охрана аэропорта? И что, в конце концов, это за вип-зал такой, что сюда может проникнуть, кто угодно! Но все эти вопросы, метавшиеся в голове Минхо были напрасными и лишь путали мысли. Надо было выбираться. Ему тыкали микрофон чуть ли не в нос, его дёргали за руку, чтобы он повернулся и можно было вблизи полыхнуть ему прямо в глаза вспышкой. Беспомощно побарахтавшись среди них несколько минут и не вымолвив ни слова, он понял, что они обречены. Не получая ответов, эти люди ничуть не смущались. Некоторые из них уже дёргали Нини, пытаясь поймать камерой его лицо. И эти тычки заставляли омегу вздрагивать и теснее прижиматься к своему альфе в попытке найти у него защиту — защиту, которой он не мог дать своему мальчику. Не мог. А должен был. Поэтому когда очередной бесцеремонный фотограф попытался, ухватив рукав Нини, развернуть его к себе, Минхо яростно и громко, на весь зал ожидания зарычал. Зверем, озлобленным раненым львом он оскалился на фотографа, который тут же, трусливо пискнув, руку Нини отпустил и слился в толпу. Журналисты замерли. Альфий рык в цивилизованном обществе практически никто не использовал, он говорил, что альфа на грани. И это в общем-то соответствовало действительности. У Минхо, который почуял в болезненно-испуганном нарциссе нотки боли, загорелась в груди такая ярость, что его вопль слышен был, наверно, и на посадочной площадке: — Не смейте его трогать! Расступитесь! Немедленно! Иначе я не отвечаю за себя! Журналисты шарахнулись от него — и на какое-то короткое мгновение стало тихо. А потом Минхо увидел, как к нему, решительно расталкивая всех, пробирается Банхо. Смертельно-бледный, с полными страха и беспокойства глазами, он спешил к своему сыну на помощь. Он жёстко оттолкнул особо упёртого парня в жёлтой кепке, который не желал уходить с его пути, так, что тот, качнувшись, чуть не упал, — и встал рядом с Минхо. По его решительному взгляду было понятно, что он будет защищать этих детей, которые тут же прижались к нему, до конца. — Мы не будем отвечать на ваши вопросы! — крикнул он. — Вы не проявляете уважения к нам, так что никаких ответов не будет! — Это правда, что вы, Ли Банхо, тоже принимали участие в травле Со Чанбина? — выкрикнул хриплый голос с какого-то из задних рядов. Банхо побледнел и сжал губы. И Минхо не выдержал. Он был уверен: ни за что на свете Чанбин бы не хотел, чтоб всё вышло именно так и в его гибели обвинили невиновного. — Это ложь! — крикнул он, выступая вперёд и быстро передавая дрожащего, как былинка, Нини в тёплые объятия Банхо. Альфа встал перед своими омегами, прикрывая их собой и тесня назад, к стене, укрывая от жестоких жёлтых глаз камер и перекошенных от жажды крови и любопытства лиц журналистов. — Мой папа никогда не участвовал ни в чем подобном! Не смейте его в этом обвинять! — А вы! Вы, Ли Минхо, в каких отношениях вы были с покойным Со Чанбином? — зашумели с нескольких сторон. — Что вы можете сказать?... Что вы испытали... — Мы были друзьями! — яростно сжав кулаки, твёрдо ответил Минхо. — Хорошими друзьями! Я... Я дорожил им! И никогда не сделал бы ему ничего дурного! Оставьте его в покое! Хватит трепать его имя! И его память! Ему в ответ поднялась целая волна: злоба,недовольство, жестокие лица... — Скажите! А правда, что... — Скажите, Ли Минхо, вы действительно?... — Скажите, ваш отец... — Скажите! А Ли Чондо... — Что вы скажете?!... И отдалённо — во всей этой кутерьме, где Минхо начал снова теряться, — "Мы и сами порой не знаем своих сил, мой милый... Силу своих мыслей, силу своих чувств... И очень недооцениваем силу своих слов". Сказать... Ему надо что-то сказать... От него все этого ждут. Но что? Что?! Папа попытался ему помочь и перехватить инициативу на себя, но его тут же закидали вопросами более жестокими, чем до этого. — Это правда, что вы не участвовали в истории с Со Чанбином, потому что вас не было в Корее и вы отдыхали за границей, пока ваша семья травила несчастного бету? — Скажите, как же получилось, что вы ничего не знали о жизни своего сына? — Что вы почувствовали, когда узнали, что Со Чанбин обвинил вашу семью в преследовании? Папа побледнел. Минхо вдруг почувствовал в его сирени яркую, ядовитую горечь. Он испуганно посмотрел на него и схватил за руку. В объятиях его тревожно завозился Нини и поднял голову, обхватывая Банхо за плечи, поддерживая. И тут же новая волна вспышек обрушилась на них: фотографы уловили лицо Чонина, стремясь жадно растащить его на снимки. Но тот больше не прятал его — своё лицо. Сжав добела губы, он смотрел только на Банхо, который покрылся испариной и искал рукой сзади кресло. Минхо крикнул: — Врача! Чёрт бы вас подрал! Врача! — Нет, нет, — вдруг прохрипел Банхо, — не надо! Нини уже усадил его на кресло и, присев перед ним на корточки, открывал взятую, видимо, из рюкзака воду. В ладони у Банхо было несколько таблеток. Минхо выпрямился и прикрыл их снова собой от жадно щёлкающих объективов. — Хватит! Поимейте уважение! Как вы можете! Моему папе плохо! Уходите! Немедленно уходите! — Где ваш отец, Ли Минхо? — крикнул ему почти в лицо тот самый парень в жёлтой кепке. У него было узкие злые губы и острый, жестокий прищур глаз. — Почему его нет с вами? — Мы уезжаем по семейным делам! — выкрикнул ему в ответ с вызовом Минхо. — По личным делам! — Вы сбегаете, чтобы не участвовать в этом скандале? — крикнули ему. — Объясните! — Поясните! — Скажите, что?... — Что вы ответите на обвинения Со Чанбина?.. — Каков будет ваш ответ?!... И снова — откуда-то с задворок памяти, странно, тревожно и в то же время — цепким якорем, который позволял остановиться и — это ведь важно... "Ответ обязательно найдёт тебя, Минхо. Только не упусти момент, когда он придёт. Это важно" Важно... Важно... Это было так важно!... — Ответьте, Со Чанбин в своём видео всем лгал? — вопрос ударил его данной наотмашь пощёчиной. Парень в жёлтой кепке смотрел пристально и ловил выставленным микрофоном с большой цифрой 5 , кажется, даже дыхание Минхо. Врал? Чанбин — врал? Скажи... Скажи, что врал — и они отстанут. Скажи, что не было ничего — и все, все будут довольны! А Чанбин... что же... Ему ведь уже всё равно. Отец оставит в покое, довольный, что всё так получилось. Они смогут спокойно жить в Америке... Так ведь? Его репутацию ты восстановишь — и он отпустит, сможешь спокойно... спокойно... Взгляд из-под жёлтой кепки был пристальным и разил отточенной катаной. Чанбин — лжец? Перед мысленным взором мелькнули сердитые, цвета зимней ночи глаза и надутые губы... "До всей этой лабуды с правами бет он как раз был тем, кто активно унижал и презирал нас, а сейчас — переобулся, видите ли, заговорил по-другому! Соловьём, сука, запел, как новые идеи понадобились для его партии..." Переобулся... Как презирал бета своего лживого отца! Однако сейчас Минхо скажет, что он и сам солгал насчёт семьи Ли — и это подвергнет сомнениям всё, что он говорил и по поводу своего папаши... "Насколько США от нас дальше, чем Австралия?..." В этот момент он почувствовал, как тёплая рука с тонкими сильными пальцами сжала его ладонь. Камеры защёлками яростнее, но толпа как будто приутихла. Минхо чуть повернул голову. Нини смотрел на него прямо, держал его руку и неотрывно буравил его взглядом. Губы омеги были упрямо сжаты, а ноздри чуть раздувались. Злой... Нини был зол. — Это ваш истинный, Ли Минхо? — Какие у вас отношения с этим человеком? — Кто этот омега, Ли Минхо? — Это правда, что Со Чанбин солгал о вас, чтобы отомстить своему отцу? — Руководитель Ли, ваш отец, ни в чём не виноват? Со Чанбин оболгал его? "Нет!" — Губы Нини вполне чётко сложились, и, хотя Минхо не услышал, он понял. Сведённые брови омеги, его бледные щёки, сжатые зубы... Ребёнок. Омега тосковал по нему — прямо сейчас, в этой толпе. Толпе, которая спрашивала у него, у Ли Минхо об убийце этого ребёнка, прося его оправдать или... или... или... Он повернулся и прямо посмотрел в глаза парня в кепке. Молодой. Но вроде как опытный. Что же. — Нет, — громко сказал Минхо. — Чанбин никогда не лгал! Он был честным, умным и порядочным. Он был отличным другом и прекрасным возлюбленным для того, кого назвал своим. Никогда не увиливал. И не собирался участвовать в том обмане, который затеял его отец Со Джису, продвигая программу по защите прав бет. Программе, которую он ... — Минхо запнулся и тут же почувствовал, как крепко сжал его руку Нини. Сжал — и коротко кивнул, это Минхо уловил боковым зрением. — .... которую он создал и стал реализовывать вместе с моим отцом Ли Чондо. И частью которой они хотели сделать меня. Преследуя нас с Чанбином, сводя самыми жестокими, бесстыдными и бесчестными способами. Я не думаю, что мой отец Ли Чондо участвовал каким-то образом в том, что случилось с Чанбином. — Губы у Минхо предательски дрогнули, но он сдержался. — Но то, что, если бы Чанбину не удалось скрыться в Австралию, с нами бы поступили как с куклами, сделав мужьями друг другу практически насильно, — в этом я уверен... Волна шума, света, вспышек и голосов тут же накрыла его с головой. И только тонкие пальцы, зажатые в его руке не давали ему захлебнуться, утонуть, пропасть...

***

— К чему был весь этот шум? — Лицо пожилого омеги, холодное, будто отлитое из стали, и такое же сероватое — от времени или от того, что давно уже не озарялось ни светом румянца, ни золотым сиянием искренней улыбки — было непроницаемо. И лишь лёгкая складка, залёгшая у капризных надменных губ, говорила его собеседнику о том, что он был недоволен. — Неужели нельзя было сделать всё и быстрее, и тише? — Руководителя самой многочисленной в Корее партии? — Вздернутая бровь должна была убедить старика в его неправоте. — Такие люди не уходят мирно и спокойно, если надо их "уйти" насильно. Я всего лишь выполнял ваше .... ммм... внезапное задание. — Тебе не к лицу ложь. — Холод на лице сменился уже явным недовольством. — Ты не моё задание выполнял. Ты преследовал свои цели. — Я выполнял ваше задание, — негромко ответил омега, — которое, по счастливой случайности, совпало и с моими личными целями. — Я знал, что ты мстительный, и это неплохо, я ценю это. — Старик прихлебнул из фарфоровой чашки чай. — Ты кстати, можешь сесть. В ногах правды нет. Его собеседник выдохнул с облегчением, хотя сделал это максимально незаметно, сохраняя полное спокойствие на лице, и присел напротив на невысокий диван. Старик налил ему чаю и подал. — И всё же. Использовать против него его же сына... Не могу не восхититься тобой. Как у тебя это получилось? Младший омега скромно опустил глаза и покачал головой: — Я всего лишь использовал случай. И в конце мне уже казалось, что ничего не выйдет. Так что инфу репортёру Со с Пятого я послал почти без надежды. Казалось, что мои слова мальчику... Ничего не значили. Впрочем, я и сейчас не уверен, что они сыграли хоть какую-то роль... — Не скромничай, — недовольным тоном прервал его старик. — Кокетство тебе ещё меньше идёт, чем ложь. Твои слова всегда бьют точно в цель. Иначе я бы не держал тебя здесь. И не спускал бы тебе то, что спускаю, — тише добавил он, не сводя пристального хищного взгляда с красивого лица своего собеседника. — Я в чем-то провинился перед вами, папа? — тихо спросил тот, не поднимая на него взгляд. — И ты точно знаешь чем... сынок. — Последнее слово было произнесено с нажимом и в нём сквозило раздражение. — Я слишком устал, видимо, папа. Не могли бы вы мне объяснить... — Ли Банхо, — веско ответил старик и впился взглядом в лицо напротив. Лишь длинные ресницы чуть дрогнули в ответ на это имя. — Неплохо держишься, сынок. По-прежнему неплохо. Его визави поднял на него глаза, наконец, и твёрдо спросил: — Что с этим омегой не так, папа? — То, что он, кажется, стал твоим омегой. А мы так ведь не договаривались, разве нет? — Не понимаю. Мои отношения... — Твои отношения с мужем того, кого ты только что так ловко свалил, делают из всего этого предприятия не дело нашей организации, а твоё личное дело. И что скажут наши компаньоны? Что ты использовал ресурсы нашей организации, чтобы свести счёты с тем, чьего мужа просто хочешь трахать? Тем более, когда его найдут... как ты там решил? Самоубийство? И Ли Банхо станет совсем свободным — что о нас скажут? — А может, я использовал мужа того, кто своим своевременным уходом продвинет на руководящий пост вашего племянника? Использовал, трахая его? Втираясь в доверие к его сыну? Заставив в конце концов их сыграть так, как мне было надо — как вам надо было? Старик молчал, задумчиво прихлёбывая чай, а потом вдруг скупо усмехнулся. — Кстати, — сказал он, — я раньше не замечал за тобой такой склонность к риску. Ты рискнул головами этого Минхо и его лапочки-омежки, ты отдал их Чондо — не боялся, что тот их закопает за ближайшей мусоркой? — Ли Чондо... — Голос младшего омеги был полон яда. — Он к этому времени был в отчаянном положении. Ему не закапывать — ему облизывать этих детей надо было. Единственное, чем я рисковал, — тем, что он поумнеет резко и начнёт уговаривать их по-хорошему, лаской. Хотя, конечно, после того видео... Кстати, кому я должен сказать за него спасибо? И вроде в голосе его была только благожелательность, но старик нахмурился. — Мы хотели лишь подтолкнуть, подавая идею этому идиоту Чондо. И никак не думали, что малыш потеряет ребёнка. Машина с людьми была наготове, его бы спасли — и вроде как твои люди, от твоего имени. Даже если бы его альфа не успел, он бы не пострадал. Только обозлился бы на Чондо больше. И настроил своего альфу против папаши. Кто же знал... — Я до сих пор не понимаю зачем было вмешиваться вот так, грубо, даже не предупредив меня. — Голос омеги был ледяным. — Ну, ну... — Старик стал внезапно говорить мягче. — Твой план натравить на Ли Чондо его же семью — он ведь нам всем пришелся по душе. И никто не знал, что ты всё пустишь по известному месту, снова сойдясь с его мужем. Стоит ли пенять на это, Дже? — Я ничего ни по чему не пускал, как и всегда. Всё было под контролем. И если бы ваши люди, вместо того чтобы подгаживать мне с этим вмешательством, нашли вовремя Минхо... А так мне на ходу пришлось разгребать последствия. И так было с самого начала! Когда я ещё не собирался вмешиваться до такой степени! — Не вали с больной головы на здоровую! Ты вмешался только потому, что в это вмешался твой сын! Если бы не этот мерзкий щенок... — Это ваш внук, папа... Не забывайте об этом. — Внук? — Лицо старика пылало гневом. — Я не трогаю его только ради тебя! Он должен был быть в бизнесе уже два года как! Он брезгует тем, что кормит его и даёт ему право жить так, как он хочет! — Его отец купил для него это право! — Хондже был бледен, и глаза его метали молнии, но он по-прежнему почтительно держал их опущенными. И лишь сжатые в тонкую линию губы говорили о том, что он на грани. — И вы обещали больше не возвращаться к этому вопросу! В конце концов, если бы он не вмешался, мне не удалось бы подобраться к этому делу так близко и контролировать его прямо изнутри. Как видите, — он горько усмехнулся, — даже не зная этого, Мин помогает мне. — Он поднял глаза на раздувающего ноздри от негодования старика и твердо добавил: — Нам помогает. И всё в силе. Вы не трогаете его. Дела нашей организации не касаются моего сына. — Неужели? — язвительно спросил старик. — А если тебе снова не понравится его омежка, ты сам заставишь его исчезнуть? Или снова попросишь наших друзей из "Чёрных дроздов"? Хондже продолжал смотреть прямо. Ни один мускул не дрогнул на его лице. Он молчал. И старик внезапно смягчился. — Ладно, ладно... Не кипятись. Что за молодёжь пошла... Ты же не думал, что скрыл это от меня? Чунхо сначала у меня разрешения спросил, естественно. Но мне, как и тебе, нужны здоровые потомки. И сильный омега. Раз мой сын был столь глуп, что отдал всё наследство Сынмина, чтобы мы его не трогали, мне придётся искать продолжение в ком-то из его детей. — Мы и это обсуждали... — Да! Обсуждали! — холодно произнёс старик. — И я сказал тебе: мне нужен наследник. Ты должен был привести мне молодого, сильного, умного и перспективного омегу. Ты нашёл его? Хондже молчал. Тёплые весёлые наивные глаза и пышные светлые волосы маячили перед его внутренним взором. Цена.... У всего есть своя цена... — Не подумай, я не впал в маразм и не потерял память, Дже, — почти благодушно и доверительно начал старик, — но и меня пойми. Да, я помню условия. Ты выбрал официально именно дело Ли Чондо, а поиском занимается Мин. Но... Как я могу тебя отпустить, если замены тебе нет? — Старик снова прихлебнул из чашки и сморщился. — Остыло... И тут же из-за занавески скользнул тихой змейкой невысокий омега в чёрном шёлковом ханбоке и поставил перед стариком изящный чайник и новую чашку. А потом заменил чашку и у Хондже. — Я вообще иногда думаю, что ты незаменим. — Старик поглядел на него со значением. — Или ты не согласен? М? "— Ничего нет плохого в таких играх, Ликси, почему ты стесняешься? — Иногда я чувствую, что это перестаёт быть игрой, Хондже-ши... И мне страшно... Страшно за Хёнджина..." — Незаменимых людей нет, Ким Джебом-ши, — тихо сказал Хондже. — Надо искать лучше. — А может, не стоит и искать нам? — добродушно спросил старик. — Может, ты и сам уже кого-то нашёл? Того, кого надо? Свежую кровь? "— Ну же... Хондже, ну же, сладкий, уступи мне — и я весь мир брошу к твоим ногам... мм... какой ты упругий, горячий... ммм... — Нет, нет, нет! Джебом-ши, прошу вас... Ваш сын! Я его муж! Я люблю... нет, нет... нет, не надо!.. — Мой сын — болван! Он и половины не сможет дать тебе от того, что я смогу! Только ляг под меня, уступи мне сейчас! Я хочу тебя, хочу, слышишь? Один раз, только один раз — и я сделаю тебя недосягаемым, самым главным, первым! Вот... так... сладкий мой, нежный мой... вот так, да... да... да-а-а... глубже, Хондже, вот так... Замри, я сам... Ммм... А теперь ляг и раздвинь ноги... сам, сладкий, сам... — Ваш сын... о, боже... ваш... — Заткнись. Мхм... Ооо... узко... Не кричи! Чшш... Он ничего не узнает... никогда... " — Хондже, эй! Младший омега очнулся, и его передёрнуло от воспоминаний, которые только что услужливо подсунула ему мерзкая память. Воспоминаний, которые он очень хотел бы уничтожить. Старик смотрел на него пристально и насмешливо: — О чём задумался, Дже? — Я не нашёл никого на замену, — хрипло ответил Хондже и откашлялся. — Но я уверен, что Мин-ши обязательно найдёт. Я выполнил ваше условие и купил свою свободу. Мне... Я уеду. На полгода уеду, а... — На полгода? — перебил его старик, остро глянув ему в глаза. — Может, на четыре месяца? Хондже заледенел внутри. Боль спицей пронзила сердце, взгляд его потяжелел. — Вы... — Я всё о тебе знаю, милый, — тихо сказал старик. — И всё знаю о тех, кто тебе дорог. Если бы я мог помочь... Но ему ничто не поможет. — Не надо... — Голос Хондже сорвался. — Не смейте так... о нём. — Хорошо, — кивнул старик и прищурился. — Тогда давай о тебе. Ты просился из организации ради сына. И цена твоей свободы рассчитывалась с учётом этого. Но теперь твоя свобода стала гораздо ценнее для тебя. А значит, и цена её возросла. Что ты можешь предложить ещё, чтобы мы тебя отпустили? Хондже медленно поднялся со своего места и тихо, но твёрдо сказал: — Ничего. Я не буду предлагать ничего. То, что товар подорожал в течение сделки, никак не отразится на его цене, потому что в договоре ничего об такой возможности не было сказано. И я цену заплатил. Заплатили и те, кто дорог мне. Я тоже не знал, что кто-то станет мне так дорог, что, рискуя ими, я буду плакать кровавыми слезами. Но я не остановился. Я сделал так, как надо. Я рисковал. Сдавая семью Ли Чондо журналистам, я не знал, решится ли Минхо на признание или так и будет продолжать молчать. Выгорело. Ставка сыграла. Но это было рискованно. И это стоило моему Банхо, возможно, пары дней жизни. Они тоже принесены на алтарь свободы — моей, моего сына и будущего зятя. Свободы от вас, Ким Джебом. И мы не должны вам ничего. Совершенно ничего. Поэтому я сейчас уйду, и вы с этим смиритесь. Со Чанбин погиб не напрасно уже потому, что подал мне замечательную идею, которая тоже ложится весомым камнем на этот алтарь. У меня тоже есть хорошие знакомые, что не побегут спрашивать у вас разрешения, Ким Джебом-ши. И они здорово ладят с интернетом. Хондже твердо глядел прямо в глаза старику, их взгляды скрежетали друг о друга почти со слышимым звуком. Наконец, Ким Джебом усмехнулся и сказал, даже как-то лениво: — Мне показалось, или ты мне угрожаешь? — Вам показалось, Ким Джебом-ши, — тут же ответил Хондже, склоняя голову в почтительном поклоне. — Кто я, чтобы вам угрожать? — Иди, — чуть помедлив, сказал старик. — Иди... — Хондже был уже у двери и надевал вторую туфлю, когда его догнал голос: — Кстати... Этот Ли Феликс, знаешь его? Омежка Хвана-младшего. Миленький мальчик, да? Очень сладкий... Хмм... Не знаешь, что с его родителями? Тугой узел внутри резко затянулся и сдавил так, что стало больно дышать. Вот. И. Всё. "Я хотел бы дать моим детям как можно больше, всё, если будет возможно. Ради них жить, понимаешь? Чтобы не напрасно! Чтобы — не бессмысленно! И если бы можно было — я бы пожертвовал всем ради них, Хондже!" Он медленно развернулся, подошел к диванчику и снова сел. Закинул ногу на ногу и поднял глаза на мягко и почти ласково улыбающегося старика. — Поэтому я никогда в жизни никого не любил, Хондже, — сказал тот. — Любовь делает нас мягкими и тупыми. И беспомощными. Всех, даже таких стальных, как ты, мой глупый омежка. — В его голосе была почти нежность. Почти. "Любовь делает жизнь осмысленной и позволяет делать выбор. Пусть и неправильный с точки зрения логики. Но единственно возможный..." — хотел ответить ему Хондже. Но промолчал. Зачем? Этот человек всё равно ничего не понял бы. — У вас есть для меня поручения, папа? — спросил он ледяным тоном. — Пока нет, — благожелательно ответил тот. — Твои милые заведения и без тебя работают как часы: тут ты преуспел просто блистательно. Но через четыре месяца поручения будут. — Ноздри Хондже легко дрогнули, и старик поправился: — Через пять месяцев, Хондже. Через пять долгих, прекрасных и печальных месяцев.

***

— Ну, не долбоёб ли? — Перестань. Хватит пересматривать, надоел. — Нет, ну каков мудак! — Хватит, я говорю! — Я ему всё на блюдечке с голубой, сука, каёмочкой — а он ... так просрать! Какого хера, спрашиваю?! — Не понимаю, он говорит такое, а ты о нём — как ты так можешь? — Он всё портит! Нахер было вообще рот открывать? Молчал столько — и посмотри, не вынесла душа поэта! Мог бы жить себе припеваючи со своим ненаглядным — и этот мудак, его папаша, облизывал бы его со всех сторон! Пылинки бы сдувал, как, сука, миленький! — Перестань материться, ты в общественном месте в конце концов! — Они меня нихера не понимают, так что норм. Нет, ну ты слышал? Чего его прорвало-то?! — Ты странный. Он о тебе такие вещи говорит, так душевно, а ты материшь его второй день! Не перестанешь — всё папе расскажу! — У тебя с ними созвон через две недели, к этому времени ты забудешь. Нет, я не понимаю! Впрочем, что с него взять: как был тупым альфачом, так и остался! Я же говорил, что у нас с ним ничего бы не вышло никогда! Я тупорезов терпеть не могу! — Ты нарочно меня бесишь? — А почему ты такой спокойный? Он нам часть плана загубил! — Да какого плана? Это была так — побочка. Мы надеялись, что он сможет извлечь выгоду, расплатиться с ним хотели за помощь, если ты помнишь! Он не стал молчать, он твоё имя, между прочим, защищает! Честь твою! А ты ведёшь себя как неблагодарный поросёнок! — Ага, значит, поросёнок? А вчера ночью, значит, "ах, кроличек... ах, ах... давай... глубже, крольчонок, быстрее, ах, ах...." — Заткнись! Блять, да люди же вокруг! Ненормальный! — Сладкий мой, мне похер, ты же знаешь. Хочешь, я прямо сейчас тебя... а? Секс в метро — это же... так романтично? М... Ммм... Что тут у нас? — Убери от меня свои поганые руки! убе... ах... убери, я сказал! — Да брось... я только потрогаю... сладкий мой... сладкий... Волчонок мой... ненаглядный...