38.
20 февраля 2022 г., 20:08
Хёнджин проснулся от того, что на него смотрели. Это было непривычно, ведь жил он один... по большей части. Ликс оставался у него на ночь за всё это время очень редко, всего пару раз — когда можно было безболезненно свинтить от опекунов. А так он очень старательно придерживался правила, установленного ими: десять часов — он дома.
Вечера у Хондже правда, весь последний месяц иногда затягивались и до одиннадцати, но по этому поводу у опекунов никогда не возникало вопросов: Ликс был уверен, что без вмешательства прекрасного и уже такого любимого им папы Сынмина никак не могло обойтись. А вот на ночь к Хёнджину — нет, тут Феликса было не уговорить.
Вообще в последне недели, наверно, две он вёл себя как-то странно — Феликс. Уже до этого Хёнджин стал замечать, что той дикой страсти, яростного доминирования, к которым он успел привыкнуть (и которые ему в принципе нравились, потому что наблюдать, как Ликс заводится, звереет и дичает от одного взгляда на его тело или от одного нарочно сказанного низким хриплым голосом слова "господин" — это было из разряда улётных и крышесносных удовольствий) — так вот этой доминантности в поведени Ликса становилось всё меньше.
Нет, он по-прежнему предпочитал трахать рот альфы, когда тот опускался перед ним на колени из-за какой-то (часто специальной) оплошности, сжимать волосы Хёнджина, чтобы тот не двигался, а лишь шире открывал рот, и выстанывать требовательно имя Хвана, кончая ему в губы. Он по-прежнему предпочитал быть сверху, что тоже Хёнджину нравилось, потому что торс скачущего на нём омеги в мягком свете заката или в ранних зимних сумерках был волшебно хорош и притягателен. И Ликс позволял себя трогать: проводить руками по груди, лаская навершия сосков, оглаживать с силой рёбра, сжимать напрягающиеся бёдра — и смотреть, смотреть, смотреть, на желанную шею, на запрокинутое лицо, на приоткрытые в стонах манящие губы... Хёнджин от одного этого вида был готов кончить. И кончил, кстати, пару раз, быстро ухватив омегу за бёдра, чтобы дёрнуть вверх, снять со своего члена и попасть на ягодицы. За это самоуправство, кстати, Ликс его жестоко искусал, а потом и заставил слизать с себя всё, требовательно подставив свою задницу. И это были, наверно, лучшие два раза в жизни Хёнджина. Потому что в конце он кончил ещё раз: Ликс, проникнувшийся нежными и страстными движениями его горячего языка, отсосал ему до звёзд перед глазами. В общем, всё было вроде нормально, но...
Но в последнее время Ликс как-то зажался что ли. Он целоваться лез — часто, много, ютясь в объятиях Хёнджина. Целовался до одури, влизывал шею и давал вылизывать свою, но когда Хёнджин шептал: "Может, мы в спальню, мой господин?" — он печально вздыхал и торопливо, оправдываясь тем, что ему надо учить какие-то там дебильные уроки, сбегал. Или переводил тему. Или... В общем, что-то шло не совсем так.
И хорошо, что в их жизни, кроме постели, была куча проблем и радостей. Минхо с Нини в доме Хондже, вечера там, общение и ужины, дарящие тепло. Учёба, и одноклассники, которые периодически наглели и пытались отбить Хёнджина у Ликса, а пару раз — и наоборот, когда Ликсу приходили анонимные письма с приглашением на свидание. И сначала они вместе над этим посмеялись, а потом Ликс почему-то обиделся, что Хёнджин не воспринял это всё всерьез и не пошёл бить морду тому, кто пригласил его омегу.
Альфа изумился и сказал, что ревновать к тому, кто даже имя своё бздит оставить на письме понравившемуся омеге — глупо, на что Ликс сердито поджал губы и спросил:
— То есть никто нормальный меня не может полюбить и пригласить на свидание, вопреки тебе и твоей репутации короля школы?
Хёнджин офигел от такого восприятия действительности и ляпнул:
— У тебя что, снова течка скоро? Ты чего такой неадекватный?
Ответом ему были три дня полного игнора, а потом бешеный секс в школьной раздевалке, где Хёнджин выловил прячущегося от него омегу, зажал и потребовал объяснений.
— Отвали! — крикнул Ликс, выдираясь.
Но Хёнджину было не до вежливости: у него всё внутри горело от жаркого ужаса, что его сейчас бросят. Поэтому он прижал Ликса к стене, крепко обнимая и не давая вырваться, и зашептал в ухо:
— Не отвалю, слышишь? Не отвалю! Я никуда от тебя не отвалю, я всё равно, как бы ты ни бегал от меня — всё равно тебя схвачу и заберу себе снова! Потому что не могу без тебя, понимаешь? Не могу! Не могу!
И он стал покрывать мокрое от слёз лицо омеги жаркими, сумасшедшими поцелуями, сжимая его плечи, а потом и вовсе зажав через всё тело и ухватив затылок. Он вылизывал его рот, всасывал с силой губы и нежные жалобные стоны, а потом, перехватив за талию, вдруг с нарастающим восторгом ощутил, как тонкие пальцы Ликса — такие маленькие, такие сладкие! — цепляются за его руки и ласкают его затылок: омега отвечал! Он с не меньшей страстью отвечал на поцелуи альфы, послушно прогибался в его объятиях, зажимаемый всё сильнее, сам откинул голову, давая Хёнджину возможность страстно вылизать свою шею и подбородок. А когда Хван потянул вниз его спортивные штаны (переодеться после тренировки он, к счастью, так и не успел), даже не попытался оттолкнуть, послушно позволил обнажить себя и оттрахать пальцами.
Мокрого, откровенно стонущего, полностью готового — Хёнджин взял его у стены, на весу, погружаясь в него с хрипом, насаживая его на себя, такого лёгкого, горячего, узкого внутри — такого невозможно прекрасного и желанного, что долго он не смог. Три дня — это было слишком. Он слишком привык, что Ликс рядом. Он слишком привык, что может коснуться его нежной кожи и вдохнуть его акацию, склонившись к высветленным пышным волосам — в любой момент! Три дня — и он сорвался. Три дня — и он, не спрашивая, не слушая возражений (если они были, Хван просто не помнит) — взял своего омегу. И довёл до оглушительного оргазма, натягивая у стены жёстко, быстро, крепко сжимая в своих руках. Ликс стонал, как заведённый, их, наверно, было очень хорошо слышно, но дело было вечером, школа была пуста, так что последствий это их безобразие не имело.
Ну, то есть как... Не имело в школе. А Ликс — вот он как раз после этого раза и стал странно себя вести. Вообще Хёнджин думал, что омега пожелает наказать его, готов был стелиться шёлковой травкой под ноги своему тирану и деспоту, моля о прощении, но тот...
Когда Хёнджин, отойдя от оргазма и медленно, с ужасом осознавая, что только что сделал, поставил его на пол, отошёл, пошатываясь, и без сил опустился на лавочку, не сводя с него умоляющего взора, Ликс, который стоял, чуть щурясь и ... странно улыбаясь, сосредоточил взгляд на своём альфе и цокнул:
— Тц... В школе. В омежьей раздевалке. Да вы развратник, батенька... Вот так выебать ни за что ни про что... И теперь сидеть и пялиться на полуголого омегу... Да вы ещё и извращуга...
Хёнджин осторожно засмеялся, но это — всё. Дальше — как ни в чём не бывало. "Отвези меня домой и не смей даже думать, чтобы как-то комментировать то, что только что было, Хёнджин!" Всё.
Только... Только вот...
Две недели каких-то странных ухищрений, облизывания — и всё. Только один жёсткий минет и один раз омега-сверху. И то, когда инициатива была от Ликса, а как только Хёнджин хотел обласкать и подставиться под зубы и пальцы — Ликс смущённо сливался. Чёрт знает что.
Вчера они попрощались с Минхо, Нини и Банхо. Хондже строго-настрого запретил провожания до аэропорта. Привлекать лишнее внимание большой компанией было никому не выгодно и не нужно. Вечеринка была тёплой, милой, Хёнджин ещё раз словил кайф от осознания того, что его там все любят. Даже чёртов Сынмин, который в споре о достоинствах жизни в США внезапно встал на его сторону против своего омеги и с пеной у рта доказывал, что Хёнжину лучше знать, раз он там жил. Хван не ожидал этого и ... и на душе у него вдруг стало очень тепло. Странное ощущение: смотреть на человека, что увёл твоего истинного, и чувствовать по отношению к нему какую-то смущённую нежность.
Впрочем, Джисон тоже вчера нашёл, чем погладить Хёнджина прямо по сердцу: альфа услышал (нечаянно, вот честно, Хёнджин никогда не подслушивает, спросите любого!), как он сердито сказал Ликсу, когда они что-то там разрезали на кухне, а Хвана послали туда за салфетками:
— Хватит дурить. Ты в него по уши, он... Он таким стал, что любой омега будет счастлив с ним! Скажи ему уже — и не морочь бедному парню голову. Я бы на его месте давно тебя послал с твоими этими закидонами, а ему памятник надо поставить за его терпение. Вдумайся! Хван Хёнджину — за терпение! Не дури, Ликс. Потеряешь — локти себе искусаешь!
Ликс что-то жалобно стал бормотать, но Хёнджин, сжав зубы, чтобы не завыть от затопившей его благодарности, быстро ушёл на балкон — проветриться. Джисон... Он всё-таки такой... И пусть, что не состоялся как истинный, но так понимать Хвана.. Понятно почему: всё-таки красная нить и остальная лабуда, но... Но это было так приятно... так приятно...
О содержании их разговора Хван задумался позже, когда они уже, крепко наобнимав Минхо и Нини, почтительно поцеловав на прощание руку Банхо и поклявшись увидеться на каникулах, ехали в такси с Ликсом, который внезапно попросился на ночёвку. Прижимая к себе задремавшего омегу, Хван как раз и подумал, что такого должен сказать-то ему Ликс, чего он там ещё хочет? Может, поиметь Хвана? Честное слово, у него такое было настроение сейчас, что — попроси Ликс об этом — он бы, наверно, согласился.
Но Ликс ни о чём просить не стал. Первым шмыгнул в душ, а когда из него пришёл Хван, омега уже дрых на широкой постели Хёнджина, раскинувшись звездочкой — в своей любимой позе. Хван долго на него смотрел. Как тогда, в их "первый" — самый первый — раз. Как и тогда, ему хотелось облизать омегу с ног до головы. Он был такой... Но Хёнджин не посмел. Нет, нет, одно дело — в горячке злости и страха в раздевалке, Ликс простил, пошло без последствий — и слава богу! Но сейчас... Нет. Нет, нет. А ведь так хочется, так... хочется!
Ну, он начал, естественно, дрочить. Глядя на тело омеги в мягкой пижаме с какими-то ромбиками, он ласкал себя страстно и жадно, представляя, как жёстко трахает его, своего омегу, как берёт его и здесь, и там — везде, где догонит... Кончил достаточно быстро, бурно, в предусмотрительно захваченную салфетку. И, обессиленный, тут же вырубился.
А проснулся от взгляда.
***
Ликс сидел рядом с ним на коленях. Голый. Совсем то есть голый. Хван зарычал и поперхнулся воздухом: — Ты спятил? — хриплым от сна голосом спросил он, ощущая, как мощно начинает наливаться возбуждением его приветствующий новый день член. — Ты... спятил? Ликс, как в замедленной съемке, вдруг вытащил откуда-то из-за спины один из любимых галстуков Хёнджина — красный в тонкую белую полоску. Плавным движением он накинул его себе на глаза и стал завязывать на затылке в узел. Хван, чувствуя, что сейчас его альфа, истекающий бешеной слюной от осознания ситуации, выбьет ему рёбра, колошматясь вздыбленным сердцем в грудную клетку, заурчал: угрожающе, страстно. Он быстро поднялся и отполз от явно неадекватного омеги к спинке вжался в неё и стал быстро сглатывать обильную слюну, которая тут же выделялась вновь от мысли о том, что именно он может — и главное, очень хочет — сделать с этим сумасшедшим обнажённым парнишкой, который сейчас вполне сознательно оставлял себя совершенно беспомощным наедине с дико, зверски возбуждённым альфой. Голос Ликса — нежный, звонкий, дрожащий, но всё же отчаянно уверенный, заставил его вздрогнуть: — Я устал бегать от тебя, Джинни. И устал быть ... сильным. И злым. И жестоким. Мне... мне больше не нужно это. Я больше не боюсь. Видишь? — Его дрожащие пальцы коснулись повязки на его глазах. — Я доверяю тебе. Полностью. И ты... Ты можешь... — Он стал немного задыхаться, а в голосе его послышались растерянность и слёзы. — Ты, если хочешь... Хвану многого ведь и не надо было. Он был умным. А тормозил до этого только потому, что не мог поверить — просто не мог поверить. Он мягким движением оказался рядом со своим мальчиком, который тут же умолк и сжал в кулачках простынь, сбившуюся около его коленок. Эти коленки... с них Хёнджин и начал. Он стал целовать их, мягко облизывая косточки, поднимался выше, пока не ткнулся в мягкий нежный живот. Ликс дышал быстро, часто, его аккуратный член явно заинтересованно встретил нежность губ Хёнджина, от чего омегу выгнуло и он застонал громче, задышал, всхлипывая чаще. Острее задвигались его рёбра под тонкой кожей — и Хёнджин не смог отказать себе в том, чтобы облизать эти рёбра. Он не трогал омегу руками, хотя зуд в пальцах был невероятный, — только язык, губы и иногда, когда совсем уж было невтерпёж — зубы. Как, например, когда дело дошло до маленьких розовых сосков, вытянувшихся навстречу ему, острых и сладких. Ликс коротко стал вскрикивать — в ответ на каждое прикусывание их, а Хван чуть не кончил от этого, да он и в принципе был на грани. Но было нельзя, нет, нет, нельзя. Его мальчик решился на такое, он ... он так долго, наверно, шёл к этому! Он должен получить максимум удовольствия, хотя, наверно, хотел, чтобы удовольствие получил именно Хёнджин. И от этой мысли альфе захотелось выть — от счастья, от бешеной радости и любви. Он мягко толкнул омегу на спину — чтобы вылизать ему ключицы и снова страстно отсосать. Ликс попытался по привычке взяться за его волосы, но Хван прихватил его руки и развёл в стороны, чтобы ничто не отвелекало омегу от ощущений в паху, где Хёнджин трудился так, как никогда раньше, заглатывая, всасываясь, облизывая, насаживаясь до упора. Ликса ожидаемо не хватило надолго, и он, сотрясаемый сладострастными судорогами, кончил Хёнджину в рот. Вылизав начисто его член, Хёнджин сладко облизнулся и перевернул слабо стонущего парня на живот. А потом раздвинул его расслабленные ноги, раскрывая его полностью — в любимую им звездочку, только вверх задницей. Ликс ответил лишь жалобным вздохом и дрожанием ресниц над прикрытыми в истоме глазами: галстук давно съехал от его предоргазменных ёрзаний по подушке, но он по-прежнему держал глаза зажмуренными. Его пальцы сжали простынь, но потом разжалились — под нежными поцелуями Хёнджина, который начал именно с них. Потом поцеловал повёрнутую к нему щёку, провёл языком по веснушкам и облизал ухо, вызвав мурашки по всему телу — и у себя, и у омеги. Он медленно, страстно, так, как давно хотел, вёл языком от поясницы омеги до затылка, зацеловал острые мальчишеские лопатки, прикусил шею и оставил там алый след. Облизал бока, прикусил рёбра, из-за чего Ликс несдержанно хихикнул. И был за это наказан достаточно жёстким укусом в правую половинку — такую нежную, шелковисто блестящую под утренним ласковым солнцем. Омега обиженно всхрапнул и застонал, но не дёрнулся и не попытался возразить. Хёнджин повёл ниже, по задней части бедра и стал жадно облизывать сгиб, под коленом, а потом не удержался — и прикусил там невероятно нежную, тонкую кожу. Ликса передёрнуло, и в воздухе явно запахло смазкой. Хёнджин скосил глаза: да, ягодицы заблестели густой прозрачной жидкостью. Хёнджин снова прикусил, еще и ещё — и Ликс, чья задница выдавал его полностью, жалостливо застонал: — Нече... ахаххххх.. нече... ммм.... так нечессс-с-сссс...мм... ммм... Хёнджин тут же ринулся к его уху и прошептал, медленно погружая пальцы между его половинками и с наслаждением чувствуя горячую влагу: — Ты что-то сказал, омега? Он облизал заалевшее мгновенно под его губами ухо показательно медленно, прикусывая мочку. Ликс задёргался, сжался, а когда пальцы Хёнджина вошли в узость нутра, приподнял попку — и кончил, выстанывая блаженное "Джи-и-ии-ннн-и-и...." Этот стон подвёл Хёнджина почти к краю. Он дал Ликсу несколько минут отдыха, облизывая вторую его ногу и покусывая под вторым коленом, на что омега реагировал столь же бурно, умоляя пощадить, а потом нырнул лицом прямо между мокрых и безбожно ароматных половинок — вылизывая, высасывая, выцеловывая... Он вошёл в Ликса медленно, с наслаждением, придавив его телом, зажав руками, как давно — очень давно! — мечтал. Он вбивался в него неистово, жадно, двигал бёдрами, налегая ему на спину своей грудью и засунув в его открытый с готовностью рот свои пальцы, от чего ощущения усилились в разы. Он рычал, рычал, рычал имя своего невероятного, страстного, нежного и самого прекрасного омеги на свете громко и бесстыдно: - Ликси... Ликси... мой... мой омега, мой сладкий, ака... акация... мой.. моя... Ликс! Ликс... О, как хорошо... ты потря... саю... щий... Ликс! Как... хорошо! Блять! Как! Хорошо! Он кончил, еле успев выйти, на сладкие половинки, а потом долго и с наслаждением обтирал их своими же боксерами. Непонятно зачем — всё равно потом Ликс потребует душ и кофе. Но это было так правильно в тот момент, так нужно... — Я люблю тебя, — шептал он омеге в душе, прижимая его к стене и снова почти на весу насаживая на себя. — Я люблю тебя, — мурлыкал он ему, вытирая разгорячённое ласками и водой тело перед большим зеркалом в ванной. — Я люблю тебя, — тихо бормотал он ему на ухо, прижимая к себе на кухне, где Ликс варил кофе, а Хёнджин ему мешал. — Люблю, понимаешь? Люблю... — Я тоже... тоже люблю... — отвечал ему Ликс, отплёвываясь от струй воды, попадавших в его раскрытый в стонах рот в душе. — Я люблю больше, — разморенно шептал он в ответ, откидывая голову Хвану на плечо и из-под длинных ресниц наблюдая за их отражениям в зеркале. — Ты — моё безумие, любовь моя, — отвечал ему Феликс в кухне, закидывая руку за голову и прижимая его за шею к своему затылку. — Ты только мой. А я — только твой. Ты мне веришь? — Да, да, да, — шептал в ответ Хёнджин и целовал волосы своего парня — влажные после душа и так нежно пахнущие смешанной с запахом шампуня акацией, с особым трепетом ловя в этом запахе и лёгкие алкогольные нотки: как будто акация была чуть опьянена его нежностью, его страстью, его любовью.***
— Почему ты ... ну... так... сегодня? — спросил он у Ликса, когда они уже лениво дожевали свой утренний омлет и молча сидели на кухонном диванчике, прихлёбывая чудесный кофе и наслаждась простым пристуствием друг друга. — Не хочу больше мучить тебя, — не задумываясь, ответил Ликс. — Я такой... был таким невыносимым, а ты... Ты столько натерпелся из-за меня, из-за моей этой... бо... болезни что ли... Хёнджин поморгал и недоверчиво переспросил: — Натерпелся? В каком это смысле? — Ну, — Ликс смущённо потупился и махнул неопределённо рукой. — Я же тебя... Ну... — Он беспомощно прикусил губу. — Что? — нетерпеливо нахмурился Хван. — Ну что! — отчаянно краснея, вскрикнул Ликс. — Что — что! А то не ... знаешь. Я тебя кусал, и бил, и... и тра... мхм ... — Он умоляюще посмотрел на Хёнджина, но тот, насупившись, демонстративно ждал, пока омега закончит. И Ликс, досадливо подкатив глаза, продолжил: — Ты такой... Ну, трахал я тебя в ... в этот рот твой... Ну, что? И щипал. И задницу твою невозможную щупал, как бешеный! — Он скривил рот так, как будто собирался плакать, а бровки его — невозможно милые бровки! — сошлись домиком. — Хватит меня пытать! Я раскаиваюсь, раскаиваюсь! И больше так... не буду. Понимаешь? — Нет, не понимаю, — сердито ответил Хван. — Почему это не будешь? Вот тут Ликс явно растерялся и вытаращил на него глаза. Он покачал головой, видимо, пытаясь сообразить, что только что услышал и спросил изумлённо: — Что? В смысле — почему? Потому что... разве... это же было неправильно всё, нет? — Почему? — упрямым дятлом снова долбанул Хёнджин. — Мне нравилось. Что тут неправильного? — Нравилось... — растерянно промямлил Ликс. — Тебе? Аль... альфе разве это может... нравиться? — Мне нравилось, — уязвленно процедил Хёнджин. — Может, я плохой альфа для тебя? А? — Ты врёшь? — тихо спросил Ликс. — Зачем же... Хёнджин вздохнул и мягко прижал его к себе. Он поцеловал его макушку, висок, а потом и щёку — горячую от этого странного разговора. Потом молча легко перетянул к себе на колени: Ликс не сопротивлялся, видимо, поражённый и не понимающий, что происходит. — Если бы, — доверительно начал Хёнджин, — мне это не нравилось, если бы мне было плохо или слишком больно, я бы ведь не терпел, Ликс. Может, я и выгляжу как прекрасный принц — мне говорили знающие люди, что так и есть... — Феликс не выдержал и хрюкнул, пряча нос в его шее, и Хёнджин, удовлетворённо улыбнувшись, повысил голос: — А ты не хрюкай, не хрюкай! Похож, я знаю. Но поверь, по характеру я максимально далёк от альтруистической уверенности в том, что ради любимого надо и можно терпеть всё на свете. Я бы остановил, Ликс... — Он ласково взял безвольную руку омеги и погладил его пальцы. — Я точно остановил бы тебя, если бы мне что-то сильно не нравилось. Но это было... Это было возбуждающе необычно, Ликс... Возможно... — Он вздохнул и сказал тихо, почему-то смутившись именно сейчас: — Может, я мазохист... Немного... — Тогда что было сегодня? — чуть обиженно протянул Ликс. — Ты что, больше не хочешь — так? — А тебе понравилось? — тут же самодовольно приосанился Хёнджин. — Да, очень, предлагаю чередовать, а? — шепнул Ликс ему прямо в ухо, и Хёнджин невольно уркнул, чувствуя знакомые бешеные мурашки. — Эээ... — начал было он. — Вот тебе и "Ээээ", — снова прямо в ухо прошептал Ликс и облизал раковину, что так заманчиво краснела у него прямо под носом. Альфа сжал его и угрожающе-глухо рыкнул: — Ты хочешь прямо здесь, омега? Среди тарелок? Я устрою! — Нет, нет, — завздыхал, выдирясь их его объятий Ликс. — Нет, у меня столько дел, где мой телефон? Хёнджин бы, конечно, не отпустил и с удовольствие разбил бы к чёрту все тарелки на столе, скидывая их для более важного, но... Но он был, во-первых, после двух раз более-менее сыт, а во-вторых, у него в понедельник было собеседование по экономике, так что... Он вздохнул, опустил Ликса, напоследок звонко шлёпнув его, чтобы не баловался больше, по аппетитной заднице и взял телефон, благостно усмехаясь на возмущённые проклятия омеги, потирающего обиженную половинку. Новостная лента была заполнена одним и тем же лицом. Минхо. Блять. Да блять! Какого... — Джинни, ты видел?! — раздался вопль Ликса, добравшегося, наконец, до своего телефона. — Джинни! — Видел, видел, не ори! — раздражённо пробормотал Хёнджин, нервно листая до первого видео. И найдя, нажал на воспроизведение.***
Огромный зал аэропорта в семь утра был непривычно пустоват. Нет, люди были, они спешили на свои рейсы, катя огромные чемоданы на колёсиках, сонные, хмурые, вставшие ради своих деловых поездок очень рано, или наоборот: радостные, в предвкушении отдыха (таких было видно сразу, они и одеты были пестерее как-то, да и лица у них были другими). Минхо рассматривал их, сидя на на удивление удобном кресле в вип-зале ожидания, тоскливо хмурился и нервничал. Его не оставляло какое-то странное предчувствие. Как и все последние дни. Он так и не добился у папы ответа на вопрос, что имел в виду Хондже, когда чуть не напрямую начал угрожать ему тем, что всем всё объяснит. Папа только улыбался и отшучивался тем, что у взрослых свои причуды, гладил его по голове, пытаясь отвлечь, заговаривал зубы требованиями немедленно перепроверить, всё ли он взял, или разговорами о том, не будет ли он грустить о своих одноклассниках. Это было нелепо, так как Минхо своих одноклассников вот уже два с половиной месяца как не видел — и ему было норм. — Буду скучать по Хёнджину и Сынмо, — бурчал он в ответ, жмурясь под цепкими папиными пальцами, которые поглаживали его виски и задевали чувствительные уши, рассеивая внимание. — Ну, по ним-то, — смеялся Банхо. — Они-то приедут на каникулы, через две недели, не успеешь соскучиться. — Это Ликс приедет, — мурчал Минхо. — И то, если Хёнджин сможет своего господина от себя отпустить. Шутка о том, что Хёнджин называет Ликса "господином", была популярна в доме Хондже последнюю неделю, потому что, когда эти двое снова мило поругались из-за чего-то, Хёнджин, в ответ на шипение встрёпанного от гнева Ликса громко сказал при всех, склоняясь в издевательском поклоне: — Слушаюсь и повинуюсь, мой господин. Сказал явно в шутку, но Ликс вдруг залился краской и растерянно пролепетал, причём тоже достаточно громко: — Блять, ну, не при всех же, Джин... Все сначала замерли от изумления, а потом засвистели и заулюлюкали. При этом Хёнджин и глазом не моргнул, лишь бровью дёрнул, а Ликс смутился окончательно, испуганно подорвался с дивана, на котором они с Хёнджином сидели, и убежал куда-то в глубь дома. Хондже прикрикнул на ржущих Минхо, Нини и Сынмина и пошёл искать смущённого парня. Потом вернулся, чуть не за ухо схватил Хёнджина, до этого отбивавшегося от шуток альф, и потащил за собой. Вернулся в комнату через десять минут один и приказал всем заткнуться и не сметь больше упоминать этот инцидент. Конечно. Конечно, никто не напоминал. При Ликсе. А вот Хёнджину доставалось серьёзно, но тот лишь играл бровями и невозмутимо отвечал, что зависть — чувство нехорошее и должно его скрывать от окружающих. Ликс, впрочем, успокоился на удивление быстро: уж неизвестно, что сказал ему Хондже, но больше мальчишка не смущался и гордо задирал носик. А с Хёнджином они помирились. И снова яростно целовались по углам. Минхо вздохнул и погладил по щёчке прикорнувшего у него на плече Нини.***
Нини... Два дня назад Хондже возил их на встречу с его родными, которых в спешном порядке привезли и разместили на какой-то тайной квартире. Минхо сначала наотрез отказался ехать, хотя Нини и звал: альфе было невыносимо стыдно перед папой своего омеги за то, что он втянул младшего в такие неприятности. Но Банхо поговорил с ним и объяснил, что Нини очень важно сейчас показать своему папе своего альфу, показать, что он находится в надёжных руках и что тот может не волноваться за своего старшего омежку. И только Минхо может успокоить тревожное сердце папы Яна. Минхо поехал. Ян Ёнхун оказался высоким, тонким омегой с беспокойными и очень добрыми глазами. Он долго плакал, обнимая Нини, который внезапно рядом с ним показался каким-то взрослым и ... сильным. Он гладил седоватые папины волосы, обнимал его худые плечи, что-то шептал ему, сурово кривя губы и стараясь не зареветь. Получалось не очень, глаза постоянно блестели, но Нини держался молодцом. Минхо скромно стоял в стороне, терпеливо ожидая, когда омеги оторвутся друг от друга, и подвергался пристальному и очень смущающему расматриванию со стороны братьев-альф Чонина. Они были очень похожи друг на друга и на Нини. Только лица у них были грубее и жёстче: Нини пошёл почти полностью в папу, а у альф было явное смешение его тонких черт с другими, видимо, отцовскими. Об отце, кстати, не было сказано ни слова. Ни при встрече, ни потом, когда Яны посадили Нини и Минхо за стол с обильными закусками, традиционным супом и рисовыми пирожками. К сожалению, малышей-омежек Нини не увидел: их оставили дома с нянем, потому что они оба болели сейчас ветрянкой. Но Ян Ёнхун говорил, что они отлично себя чувствуют, а Чондже и Чонлэ показывали фотки с разрисованными зелёнкой мордашками малышей. Нини смотрел, и плакал, и смеялся, он клялся, что как только они вернутся — а Нини ничуть не сомневался, что они вернутся, и скоро — он тут же поедет к ним и обнимет малышей, по которым очень скучал. К Минхо Ёнхун отнёсся очень сердечно. Он смотрел на альфу своего сына с робким восхищением и кивал на каждое его слово и обещание: Нини никогда ни в чём не будет нуждаться рядом с Минхо, он будет любим и оберегаем, Минхо всё сделает, чтобы омега улыбался и был счастлив... Минхо и сам не помнил до конца, чего там с перепугу наговорил. И только лёгкое пофыркивание Нини, когда он уж совсем заговорился, давало ему понять, что надо остановить словесный поток патоки и зефирок. На прощание он крепко обнял папу своего омеги и шепнул ему, что он жизнью своей отвечает за его сына. И Ёнхун доверчиво прижался к его плечу — соглашаясь и доверяя. На обратном пути до дома Хондже Нини был молчалив и лишь тихо всхлипывала в плечо Минхо. А тот поглаживал его по пушистой голове и понимал, что всё, что он наговорил Ян Ёнхуну, он исполнит в полном объеме и сделает больше — сделает абсолютно всё, чтобы этот всхлипывающий в его руках парень с чудесными лисьими глазками и детски наивным и сильным характером был счастлив.***
Минхо снова провёл пальцами про нежным щёчкам дремлющего Нини, и тот в ответ привычно заурчал. Он включал эту свою внутреннюю тарахтелку теперь всегда, когда чувствовал нежности Минхо, и альфу от этого просто коротило — так светло и счастливо становилось на душе от ощущения, что даже на подсознательном уровне Нини полностью принял своего альфу и чует его даже спящим. В дверях зала ожидания появился Банхо. Он уходил прощаться с Хондже, который настоял на том, чтобы никто, кроме него, не провожал их в аэропорт, чтобы не привлекать никакого внимания. Маска, бейсболка и тёмная куртка скрывали Минхо, на Банхо тоже была маска, но вот кепку он надеть отказался наотрез, высокомерно заявив, что ему это не по возрасту. — Что не по возрасту — носить конспиративно обоснованный головной убор или пытаться сохранить инкогнито? — сердито спросил Хондже. — И то и другое, — отрезал Банхо. — С моим пальто этот ужас — он кивнул на три кепки, которые ему предложил Ким на выбор, — никак не гармонирует. Любой нормальный человек поймёт, что я скрываюсь, меня охрана выведет за неподобающий вид. Хондже фыркнул, тяжело вздохнул и перевёл измученный взгляд на Минхо. Но тот лишь обречённо пожал плечами. Когда дело касалось внешности и на папу находило, спорить с ним было бесполезно. С ребятами они попрощались вчера. У них был прекрасный семейный вечер, тёплый, добрый, с огромным, заставленным всякими вкусностями столом, с посиделками у камина в небольшой гостиной, где до этого они не раз вот так же сидели за разговорами, шутками и пивом. Банхо последнее не одобрял, но его уговаривали — с условием не давать пиво Нини и Ликсу, на что последние злобно щерились, но подчинялись. Ради всех остальных. Вчера... Минхо тепло улыбнулся, вспоминая улыбки и смех людей, которые стали ему так внезапно близки и дороги. Он снова увидел перед мысленным взором, как Ликс показывает язык надутому Хёнджину и тот без зазрения совести резко наклоняется и кусает его за этот язык. Эту шалость видели лишь Минхо и Хондже, тоже с интересом наблюдавший за спором, который эти двое вели — в очередной раз. Они были забавной парочкой: дорожили друг другом до дрожи, но постоянно мило цапались — не выпуская друг друга из объятий и порой кусаясь вместо поцелуев. Джисон был вчера очень печален: наверно, он больше всех переживает из-за предстоящей разлуки. И Минхо даже казалось, что это не столько из-за Нини, который был вчера непривычно оживлён и даже озорно шутил, а из-за Банхо. Он постоянно как-то жался к старшему, оказывался весь вечер рядом с ним, как-то тревожно принюхивался что ли, как будто чуя что-то... тревожное. Но Банхо был улыбчив и полон сил. Он постоянно обнимал Джисона и шептал ему на ухо что-то успокоительное, видимо, потому что у того появлялась на губах мирная и довольная улыбка, но потом она... снова сменялась тревожной и растерянной. Сынмин не лез к нему. Лишь когда Джисон сам искал успокоения в его руках, он сжимал своего омегу и тоже что-то шептал ему на ухо, гладил его плечи и целовал руки, уговаривая, наверно, успокоиться. Минхо с огромным удовольствием наблюдал за ними. Сынмин давно не был похож на озлобленного и жестокого альфача, но вчера... Он был просто воплощением заботы и тревоги. Он тоже что-то чуял, видимо, но давал свободу своему омеге, понимая, что тому хочется побыть рядом с теми, с кем они расставались — и непонятно, на какой срок. Хондже был хозяином вечеринки, поэтому он был постоянно чем-то озабочен: то закуски вносил новые, то чай разливал. Но его взгляд, когда он всё же останавливался в этой гонке за всеобщим комфортом, всё время возвращался только к одному человеку — к Ли Банхо. Он постоянно старался оказаться рядом, прикоснуться, спросить что-то на ухо, чтобы получить удовлетворённый кивок. Несколько раз он украдкой поцеловал волосы Банхо, склонившись над ним. Несколько раз — дотронулся губами до его шеи. Как будто стараясь ощутить, понять, почуять — всё ли на самом деле хорошо, доволен ли омега. И Минхо, которого вчера прямо тянуло на наблюдения за ними всеми — теми, кто стал его настоящей большой семьёй, — это трогало до глубины души. Именно увидев всё это, поняв, как любят эти люди друг друга, он перестал бояться. Тот томительный ужас, который поселила в его душе встреча с Ли Чондо, вчера стаял чёрной снежной глыбой под весенним солнцем с души Минхо. Эти люди всегда будут рядом. Они не дадут друг друга в обиду, даже если он сам не сможет кого-то из них защитить. Да, да, он не смог защитить Нини от потери их ребёнка, он не уберёг Чана и Чанбина, но ... Но эти люди смогут уберечь друг друга, у них не может не получиться, ведь такая любовь — огромная сила! Банхо подошёл к ним и, мягко улыбнувшись, погладил спящего на плече Минхо Нини по волосам. — Буди нашего засоню. Через двадцать минут объявят посадку. Его рука переместилась на голову Минхо. Он снял кепку и сначала растрепал, а потом стал укладывать волосы альфы. Минхо ощутил, как и всегда, как острые приятные мурашки побежали по его рукам и шее — вдоль позвоночника. Папины руки всегда дарили такое тепло и такую нежность... Он прикрыл глаза и тоже заурчал — как Нини. И именно поэтому не заметил, как в дверь вошли первые люди с камерами. Они оглядывались, ища кого-то глазами, а когда нашли — ринулись к троим ожидающим рейса пассажирам, как акулы на кровь.
