910

— Хён, ты не обиделся? — спрашивает Сынмин после съёмок. Чанбин бы как обычно свалил, будучи объятым грозовой тучей смертельной обиды, но съёмки были столь долгими, что он уже частично отходит, поэтому просто бросает тихое «нет» и сваливает в машину раньше всех, чтобы занять место подальше от Сынмина. Пакость мелкая. И хотя Чанбин знает, что тот периодически, пусть и неспециально, перегибает палку, в этот раз было обидно, несмотря на совершенно дурацкую фразу. «Я бы, наверное, не вышел за тебя замуж». Как будто Чанбин предлагал. Или хотел вообще. Что за бред? Они ведь даже теоретически не смогли бы, даже если бы очень хотели. В ту ночь он вернулся в общагу только после того, как Сынмин заснул. Удобно, когда он всегда засыпает в одно и то же время. — Хён, помоги мне тут... — Я занят, — бросает Чанбин, кивая в сторону Чана. — Его попроси. Чанбин действительно занят. Только тем, что очевидно избегает Сынмина, иначе бы он ему точно помог. Чанбин всегда был ему безотказным хёном. И даже Сынмин не может не подмечать эти изменения. — Ты обиделся. И это не вопрос, — налегает на него со спины Сынмин с объятиями. Чанбин молчит как партизан, чем нервирует Сынмина. — Хён... — Ну что-о-о? — на его манер с раздражением тянет Чанбин, домывая посуду. — Где я был неправ? Что тебя задело? Расскажи... Чанбин вздыхает и понимает, что отпираться бесполезно — Сынмин всё равно докопается до сути, раз уж начал ковырять. — На последней съёмке с оззи ты был груб, — тихо говорит Чанбин, не понимая, зачем сам так драматизирует. Потому что в этот раз закоротило так, что изоляция расплавилась и провод оказался оголённым. Поэтому к чёрту. — Я бы извинился, если бы знал, за что. А так довольно сложно, знаешь... — Знаю, — соглашается Чанбин. — Но я не готов сейчас разговаривать об этом. — Как знаешь. Надумаешь — сообщи, пожалуйста, — просит Сынмин сдержанно, и Чанбин понимает, что ещё немного — и обидится уже Сынмин. А когда обижается он, спастись уже не удастся. Тот ко всему прочему веселью выжидает ровно три дня, после чего решительно идёт в атаку. Это Чанбин понимает по тому, как ему начинает из ниоткуда прилетать всякими ништяками. То кофе в студии с сердечком на картонном капхолдере, то подушка под шею со свиноликом, то ещё что... — Ну хватит... — не выдерживает Чанбин, когда Сынмин, очевидно, оставляет последнюю пачку сока, зная, что только они вдвоём его пьют. На кухне, кроме них, никого. — Чего? — не понимает Сынмин. — Сок раз взял, то бери. — А ты? — А ты долго будешь ещё жертвы свои приносить, не зная, за что? — Ну, когда ты мне наконец озвучишь причину, хён, я бы хотел извиниться более предметно, — не выдерживает уже Сынмин. — Шутка про замужество была чересчур. Сынмина перекашивает прямо на месте. Чанбин понимает прекрасно — его бы тоже перекосило от такой внезапности. — Ты серьёзно? — Абсолютно. — То есть ты хочешь, чтобы я… — Нет конечно, — тут же открещивается Чанбин. — Как ты себе это представляешь вообще? — Вопрос как раз обратный: как себе это представляешь ты?! — возмущается уже Сынмин. — Ну вот когда решишь этот вопрос, приходи — обсудим, — сворачивает разговор Чанбин и уходит из кухни. Благо уже успел домыть посуду. И всё равно, что перевод стрелок был совсем нелогичен в этот раз. Феликс тусит в студии вместе с танцорами, а Чан и подавно снова не приходит ночевать в общагу, поэтому Чанбин с чистой совестью заваливается спать раньше всех, закрывая за собой дверь. Но не успевает он приложиться головой к подушке, как его теснят на его же собственной кровати, залезая под его же собственное одеяло. — И что это было? — ворчит Чанбин, чувствуя жар чужого тела. — Спи, — обнимая его со спины, шепчет Сынмин в шею. И Чанбин не сопротивляется. В конце концов, Сынмин тот ещё кот, вопреки расхожему мнению про щенка. Он чувствует всё, ластится и делает по-своему, даже когда надо иначе. Он чувствует вот так. И Чанбин не возражает, потому что Сынмин кидает абсолютно все силы на то, чтобы помириться с ним. — Ты меня всё ещё не простил? — когда они остаются одни за обеденным столом, спрашивает Сынмин, заполняя дневник. — А ты извинялся? — выгибает бровь Чанбин. — Прости, я как-то не заметил. Сынмин чуть не лопается от возмущения, отгрызая яблоко. — Да ты издеваешься, хён… — Издеваюсь, — не увиливает Чанбин. — Ради чего? — …то, — заканчивает Чанбин фразу, снова завершая разговор первым и уходя из-за стола раньше. Сынмин начинает беситься от его игр и залавливает сразу после душа, как только Чанбин заходит в комнату переодеться. — Давай не сейчас, — просит Чанбин, придерживая на всякий случай завёрнутый край полотенца на бёдрах. Сынмин, конечно, вряд ли будет страдать таким ребячеством, но мало ли. — Нет, сейчас, хён, — разворачивая его за плечо к себе, говорит тихо Сынмин, закрывая за собой дверь на защёлку. Чанбин видит это и начинает нервничать. — Ты не выйдешь отсюда, пока мы не решим нашу проблему. — Помогите, убива…! — орёт Чанбин и тут же оказывается заткнутым ладонью. — Может, хватит уже цирк разводить, хён? — прищуривается Сынмин, оттесняя его к кровати. — Надоело, серьёзно… Чего ты добиваешься? Сынмин, видимо, не замечает, как Чанбин упирается плечами в кровать, и удивляется, когда тот просто заваливается на свою полку, не удержавшись на ногах. А потом удивляет и Чанбина, когда залезает ему на колени. Дальше отступать уже некуда — сзади матрас. — Сынмин-а… — находясь всего в нескольких сантиметрах от него, тихо произносит Чанбин. — Ты что делаешь?.. — Извиняюсь, — говорит таким же тихим голосом Сынмин и ползёт обратно с его бёдер, по пути цепляя уголок махрового полотенца. Чанбин смотрит завороженно и с любопытством, когда тот сползает на колени на пол, устраиваясь между его ног, и ведёт ладонью вверх по внутренней части бедра под полотенцем, ещё даже не раскрывая, но Чанбин чувствует, как вместе с этим лёгким прикосновением поднимается к паху возбуждение. Чанбин боится спугнуть, потому что ему это внезапно нравится. Ещё хуже, что именно это действо откликается в нём внутренним восторгом, и только сейчас он понимает, что конкретно его обидело и почему. Потому что да, если бы Чанбин мог, он бы повесил на Сынмина табличку «моё». И никаких «не хочу за тебя замуж». Чанбин сделал бы всё, чтобы тот захотел. Даже если они не могут. Когда Сынмин наконец раскрывает полотенце, член Чанбина уже полутвёрдый, а когда наклоняется к нему, Чанбин хочет умереть от того, как Сынмин красив в своих сомнениях, потому что видно, что он хочет и сам, не зная, как правильно подступиться. По кончику языка, проходящему между полных упругих губ, по бегающим зрачкам, по осторожным касаниям ладоней, по едва слышному дыханию. Чанбин едва не кончает от первого же поцелуя. Сынмин так аккуратен и нежен до невозможности, что выдержать это долго — задача не из простых, если не совсем невыполнимая. Сынмин облизывает тонкую кожу под головкой и дует на неё, придерживая одной рукой так, что Чанбин прекрасно видит каждую манипуляцию, но больше всего хочется просто закрыть глаза и отдаться на волю случая, если бы он точно знал, что это повторится ещё хотя бы однажды. С Сынмином нельзя быть уверенным. Особенно в таких интимных вещах. Когда Сынмин обхватывает губами сначала только головку, а потом погружает почти полностью член в рот, Чанбин чувствует, что больше не выдержит, и пытается мягко отстранить его за плечо, но не выходит — тот полувозмущённо мычит, посылая горлом вибрации, и Чанбин не успевает среагировать, как быстро и сильно его накрывает. Остаточной волной его добивает, стоит Сынмину выпустить изо рта член, снова коснувшись уже чересчур чувствительной головки языком и губами. — Хён… Сынмин успевает только вытереть губы от блестящей слюны, когда Чанбин сгибается, сокращая между ними расстояние, и целует так порывисто, запуская пятерню в его длинные волосы на затылке, что Сынмин даже не сопротивляется. Или он не сопротивляется совсем не поэтому. Чанбин не знает и предпочитает не знать, пока Сынмин отвечает ему с той же отдачей, поднимаясь с пола и снова залезая ему на колени. — Я вижу, извинения тебе зашли, — широко улыбается Сынмин, как кот, обожравшийся сметаны, и снова клюёт его в губы. — Хён, ну ты и дурак… Он всё ещё не отошёл от оргазма, поэтому спорить особенно не хочется, к тому же, Сынмин прав. Поговорить можно было и сильно раньше. — Я не знал, что мне нужно от тебя, — честно отвечает он. — Зато по тебе видно, как сильно тебя коротило эти дни от моего присутствия. Не хочешь ни в чём признаться? — Ну видимо, надо признать, что я бы хотел, чтобы ты вышел за меня замуж, если бы мы вообще могли… Но так тоже неплохо, знаешь. — Неплохо? — тихо возмутился Сынмин. — Просто «неплохо»? — Это было потрясающе, Сынмин-а, — тут же исправляется Чанбин, обнимая его, лежащего сверху. — Ещё вопросы? — Какое место я занимаю в твоём этом самом «клубе для замужества с Со Чанбином»? — Никакое. Для тебя нет никакого клуба. Есть только ты. — А ты умеешь красиво стелить. — Нет, правда. Ты вне конкуренции однозначно, — отвечает Чанбин, сваливая его на постель рядом с собой и снова целуя. — Веришь? — Твоё собственничество не обманывает, так что да, безусловно верю, хён.