910

Чанбина переклинивает, когда он видит впервые рисунок стилистки. Пытается проморгаться и понять, всё ли в порядке со зрением, но рисунок не исчезает, как и подпись на прозрачной папке. — Это? На Сынмина? — почти возмущённо тыкает он пальцем в скин и не может подобрать слова от шока. — И чокер тоже? Он же всех в баранку скрутит... — Ну вообще-то это он и попросил, — пожимает плечами нуна. Чанбин офигевающе выходит из комнаты после примерки и думает, что что-то не так. Нет, конечно все они будут в коже и наполовину в вельвете, но чтобы извращаться так, нужен особый талант. И порой этот талант гуляет между Чаном, Хёнджином и Минхо, а вот их с Сынмином обходит стороной, мало ли. Но это... — Серьёзно, чокер? — спрашивает он у Сынмина так тихо и подальше от чужих глаз, словно предлагает купить на улице презервативы с клубникой. — А что? Тебе не нравится? — удивляется Сынмин, выгибая бровь. — Да и какая разница? Это же всего лишь одно выступление. Чанбин соглашается, но только до первой примерки, потому что в пару попадают они вдвоём, пока все остальные занимаются другими делами, и Чанбина это совершенно не слегка беспокоит. Потому что он уже не впервые замечает, как отлично обтягивают эти брюки бёдра Сынмина. Тот, конечно, худой, как стропила, но это не мешает Чанбину чувствовать себя не в своей тарелке, отмечая ровные полоски отблеска на чёрной коже, тянущиеся от колен к тазовым костям, которые хочется огладить ладонями, после чего эти же ладони запустить за пояс этих же брюк и сжать упругую задницу. — Бини-хён, ты в норме? — обеспокоенно смотрит Сынмин, облизывая чупа-чупс. — Конечно, — прокашливается Чанбин, отводя взгляд в сторону. Конечно нет. — Нуна, я похожу немного в этом? — спрашивает Сынмин, а Чанбин умирает внутри. Хочется закричать «сними сейчас же!» или на крайний случай просто содрать с него всё это, потому что и вырез, и чокер, и брюки, и безрукавка... Безрукавку вообще сжечь и никому не показывать. Про эти священные бицухи речь, естественно. Не то чтобы Чанбин практически ежедневно не напарывался на его бицухи в общаге, но вот это совершенно не то. Со-вер-шен-но. Чанбин ловит на себе взгляды Сынмина, который словно чувствует, когда на него смотрят с восхищением и вожделением. — Хён, ты ни разу чокеров не видел? — хихикает Сынмин, словно случайно прикладывая голову ему на плечо уже десятый раз за день, а Чанбин уже больше не может. Не вывозит. Вообще вот. Сломалась вывозилка. — Видел, — пялясь в одну точку экрана, отвечает Чанбин. — Тогда чего так залипаешь на мою шею? — Нравится, — отвечает он прежде, чем до его мозга доходит сказанное. — Ой, в смысле... — Я всё понял, — перебивает с какой-то странной улыбкой Сынмин и покидает его компанию, пока Чанбин совершенно точно не загнался в собственном клубке оправданий. Чанбину это, правда, абсолютно не мешает загоняться в одиночку, продолжая в мыслях возвращаться к треклятому чокеру. Хуже становится, правда, перед самым выступлением, когда простой чокер заменяют на тонкую тесёмку, обвивающуюся вокруг шеи несколько раз и завязывающуюся на этой самой шее бантом так, что его буквально хочется сорвать если не зубами, то хотя бы пальцами, но Чанбин держит себя в руках, смотря, как кадык Сынмина двигается вниз-вверх, пока он пьёт, слегка запрокинув голову. Чанбин же профессионал. Профессионализм, кстати, тоже не так уж мешает ему чувствовать в собственных брюках возбуждение, и это абсолютно ни к месту, потому что им вот-вот на сцену, а вид Сынмина совершенно ни разу не помогает собраться с мыслями. — Хён, ты заболел? — заботливо спрашивает Сынмин, прикладывая два кусочка салфетки к его вискам, чтобы промокнуть выступившую испарину. — Нет, всё в порядке, — нервно улыбается Чанбин и уходит в другой угол гримёрки, продолжая коситься на Сынмина уже оттуда, кажется, с безопасного расстояния. Сынмин, правда, продолжает так же ловить его взгляды с завидной регулярностью, не пропуская ни одного. А после выступления ловит за руку, как только они скрываются от большинства чужих взглядов. В брюках легче к тому времени не становится — только тяжелее и теснее, и Чанбин раздражается так сильно от того, что именно Сынмин к нему прикопался прямо сейчас, что даже не пытается включить фильтр между мозгом и языком. — Давай не сейчас? — рычит Чанбин сильнее, чем хотелось бы, но Сынмин тащит только вперёд, не обращая внимание на его протесты вообще. — Вы куда? — кричит Чан в спину. — Десять минут! — так же в ответ кричит Сынмин, не поворачиваясь. — Какие ещё десять минут? Куда ты меня тащишь?! Объясни по-человечески уже, — возмущается Чанбин, стараясь не отставать. У Сынмина, несмотря на отсутствие активных тренировок, хватит силы тащить его на буксире. Тот целенаправленно идёт в самый конец коридора гримёрок и там, где людей уже единицы, осматривается по сторонам, открывая одну дверь, потом вторую, третью... В конце концов находит пустое помещение и затаскивает Чанбина за собой, закрывая дверь. Тут же чихает, видимо, от чересчур сухого воздуха и пыли и оглядывается назад в поисках замка, чтобы закрыть помещение изнутри, что тут же и делает. Окна там нет, поэтому они практически в полной темноте — лишь полоска яркого света из коридора через толстую щель под дверью освещает комнату. Этого хватает, чтобы прекрасно видеть и Сынмина, и его тесёмку на шее, и обеспокоенный взгляд. Сынмин всё так же держит его за руку, разве что теперь медленно ведёт большим пальцем по ямке на внутренней стороны ладони и переплетает с ним пальцы. — Объяснишь, что всё это значит? — тихо спрашивает Чанбин, боясь или подтвердить свои опасения, или опровергнуть. Балансировать на тонком лезвии кажется намного безопаснее, чем позволить Сынмину решить его судьбу одним предложением. — Ты же слышал, хён, — тихим бархатом говорит Сынмин. — Десять минут. Они все твои. — Я не совсем... — Чанбин хочет сказать, что не понимает, но на самом деле просто боится признаться, что всё он прекрасно понимает. Но не успевает он произнести последнее слово, как Сынмин максимально сокращает между ними расстояние, чуть наклоняя голову, чтобы на грани шёпота произнести прямо на ухо: — Хён, давай не будем врать друг другу? У нас нет на это времени сейчас. — Он касается губами хряща, и Чанбин едва может устоять на ногах, крепко сжимая его руку в своей. — Хён... Десять минут. Все твои. И я тоже. Сынмин отключает предохранители обоим этим самым заявлением, заставляя Чанбина сделать шаг навстречу и вжать его собой в стену. — Нам не хватит, — отмечает Чанбин горячим шепотом уже ему на ухо, прихватывая зубами мочку и чувствуя бедром стояк Сынмина. Определённо не хватит. — Я не был уверен, что они вообще понадобятся, так что довольствуйся имеющимся, хён, — выдыхает Сынмин, запрокидывая голову и открывая Чанбину шею для поцелуев. Чанбин ведёт пальцами по кадыку, цепляет тесёмку, рассматривая в полутьме, как плотно она прилегает к горлу, и наконец позволяет себе поцеловать под ухом, подцепить легонько зубами кожу, чтобы услышать неровный шумный выдох. Чанбин отстраняется, ведя по тесьме пальцами, и любуется Сынмином, его приоткрытыми полными губами, где совсем немного выглядывают брекеты, его прикрытыми глазами с длинными ресницами, острым кадыком, словно поддевающим тесёмку снизу. Чанбин любуется желанием Сынмина, впитывает его в себя и снова приникает поцелуями к шее, придерживая её ладонью с другой стороны. Сынмин охает, когда Чанбин зубами дергает за тесёмку, заставляя её затягиваться на шее сильнее, и впивается ладонями в его плечи до боли. Не протестует и не жалуется, когда Чанбин затягивает её сильнее, прежде чем потянуть за край и развязать бант с узелком, после чего коснуться уже его губ своими. — Нельзя так, Сынмини, — шепчет он, расстёгивая его ширинку и приспуская брюки сразу вместе с бельём. — И нам ни на что времени не хватит. — Делай на что хватит, хён, — криво ухмыляется Сынмин, предполагая, что Чанбин многое не успеет. И он определённо прав. — Шесть минут... Чанбин понимает, что за шесть минут максимум, что он может успеть, — это быстрый минет, но совершенно не хочется так бездарно тратить такой силы их общее возбуждение, к тому же нет никаких гарантий на продолжение, если он удовлетворит сейчас его, оставив себя на потом. Чанбин тянет кожаный тонкий шнурок с шеи Сынмина, опускаясь на колени, и, притягивая его за ягодицы, целует тазовую косточку. С шумом вдыхает запах, концентрирующийся на покрытой испариной коже и лижет её, чувствуя солоноватость на языке, в то время как Сынмин отчаянно ищет точку опоры, почти задыхаясь от возбуждения. — Хён... — скулит он приглушённым шёпотом, впиваясь напряжёнными до крайности пальцами ему в плечо, и слегка даже сползает по стене — ноги не держат. Чанбин ловит его, не давая упасть, и утыкается носом в горячий ствол, целует его и, смачивая слюной палец, почти без сопротивления проталкивает в Сынмина. — Хён, пять минут... Сынмин стонет себе в руку, чувствуя щекотку, когда Чанбин плотно завязывает шнурок у основания члена и протягивает свободные концы выше, так же обвязывая под головкой, чтобы шнур прилегал к тонкой чувствительной коже, облизывает со вкусом напоследок головку и поднимается, возвращая его бельё и брюки на место. Сынмин смотрит на него с непониманием, но позволяет себя поцеловать. Долго, чувственно и тягуче. Чанбин прижимает его к себе совсем близко, чтобы Сынмин чувствовал его возбуждение тоже, и ловит редкие тихие всхлипы в поцелуях. — Хён... Ещё же три минуты... — На то, чтобы ты доковылял до нашей гримёрки и не спалился, — тихо смеётся Чанбин. — Идти-то сможешь? — Совсем не уверен... Хён, ты садист. — Нет, я просто не мазохист, — тихо отвечает он снова в губы. — Так мы вдвоём с желанием поедем домой и продолжим там с большей вероятностью, чем если бы я был единственным неудовлетворённым. — Хитро, — отмечает Сынмин, переплетая с ним пальцы и открывая защёлку на двери. — Но этот шнурок жутко давит. — Теперь ты знаешь, каково было мне видеть его на тебе, но уже не фигурально. — Извращенец... — А ты всё прекрасно знал. Чанбин благородно идёт впереди, закрывая Сынмина собой. Сынмин палится максимально, особенно когда залезает в минивэн и едва не устраивает истерику Хёнджину, что место в конце салона его, хотя это в целом у них работает не так и никогда так не работало. Но Хёнджин пасует и, видимо, именно поэтому Сынмин полез к нему, а не к кому-то другому. — Веди себя менее подозрительно, — шепчет ему на ухо Чанбин, садясь рядом на заднее сиденье, и чувствует, как Сынмин до боли сжимает его бедро возле паха. — Если бы ты не издевался, я бы вёл себя как обычно… Я не виноват, что у меня вместо удовлетворения перетянутый шнурком… — Виноват, — вздёргивает бровь Чанбин, перебивая, когда Феликс обращает на их возню внимание. — Просто потерпи до дома, ладно? — А там можно будет тебя придушить? — тянет нервную улыбку Сынмин. Чанбин и сам едва держится до общежития, потому что брюки давят в сидячем положении ещё сильнее, и он просто старается двигаться как можно меньше, но Сынмин наглеет и просто уваливается к нему на колени, закрывая его стояк, но и увеличивая давление, при этом себе на колени кладёт плед, закрывая своё столь же интересное состояние. — Мы ещё посмотрим, кто кого дома придушит, — склоняется над ним Чанбин, касаясь губами хряща уха, и кладёт ладонь на его шею, слегка массируя под челюстью и захватывая большим пальцем мягкие волосы на загривке. А уже дома издевается ещё сильнее, когда из коридора, скинув обувь, тут же мчится на кухню за менеджер-хёном, совершенно игнорируя молнии, бросаемые ему взглядом в спину. — Ты чего такой нервный? — усмехается за спиной Феликс, и Сынмин отмахивается, уходя в свою комнату вместе с Хёнджином. — Не твоё дело. Чанбин слышит, как тот скрипит зубами, и не подаёт виду. Просто потому, что всё равно им прямо сейчас ничего не обломится. На кухне толпа, Чан в душе, обе их комнаты оккупированы Феликсом и Хёнджином. Чанбин и сам почти злится, потому что всё ещё ходит в сценической одежде, как и Сынмин, которого он залавливает при подходе к ванной. — Пусти, — сквозь зубы произносит тихо Сынмин. — Там Чани-хён. — И что? Я уже не могу больше терпеть, это невыносимо… Сынмин чуть не скулит, притираясь к нему пахом, пока никто не видит, и смотрит так, что Чанбин готов встать на колени прямо сейчас. Если бы только за стеклянной перегородкой не было Чана. Если бы только их никто не смог поймать. — Ты думаешь, я могу? Чёрт… — шипит Чанбин, когда Сынмин специально проезжается по его паху бедром. — Господи… — Хён, если ты не придумаешь что-нибудь прямо сейчас, я дождусь, когда Чани-хён выйдет из душа, и закончу сам. Руками. И без тебя. И ты знаешь, чем тебе потом это аукнется. — Угрожаешь? — Намекаю искать выход из столь острой ситуации побыстрее, — закусывает нижнюю губу Сынмин. — Потому что если я избавлюсь от этих чёртовых брюк… — Я сам, не вздумай ничего трогать, — предупреждающе шепчет Чанбин и, оглядываясь по сторонам и не находя никого поблизости, трогает уголок его губ дразнящим поцелуем. — Просто подумай о том, как будет хорошо потом… — Хён, если я подумаю, мне не придётся ждать вообще — я кончу даже без прикосновений, — возмущается Сынмин, и Чанбин прекрасно его понимает. — Что это вы тут делаете? — спрашивает Чан, выйдя из ванной в одном полотенце на бёдрах. — Хён, оденься, ну! — Сынмин стонет в голос, зная, что Чан, смеясь, тут же смоется в комнату, оставив их вдвоём. И Чан так и делает. — Ты уверен, что стеклянная душевая средь бела дня и сразу после работы — лучший вариант? — А у нас много выбора? — толкая Чанбина внутрь, спрашивает Сынмин, успевая вытащить из комода в коридоре два больших чистых полотенца. — Из всех помещений ты выбрал место с самой худшей звукоизоляцией в общаге, Сынмин-а, так что я лично не знаю, на что ты надеешься, — вжимая его в тумбу с умывальником бёдрами, спрашивает Чанбин и притягивает к себе за шею. — А ты говорил бы поменьше… — выдыхает тихо Сынмин и протяжно стонет в поцелуй, прикусывая Чанбину губу. — А ты бы стонал потише, а то всю общагу созовёшь, — скидывая его пиджак на пол, улыбается Чанбин. — Я, конечно, люблю твой голос… — Просто заткнись, хён, — притягивает Сынмин его обратно, расстёгивая ремень и ширинку на своих брюках и спуская их с бёдер. Чанбин вжимает его в себя, беззастенчиво лапая за задницу, и ловит очередной выдох губами, цепляет зубами кончик его языка и играется, углубляя поцелуй так, что дышать обоим становится трудно. — Хочу тебя… Это раззадоривает сильнее, и Чанбин опускается на колени на кафельную плитку, чувствуя пронизывающую боль и как сильно брюки пережимают его колени. Целует ствол через ткань белья, придерживая Сынмина за бёдра и чувствуя губами рельеф обвязки кожаного шнурка и бантик под самой головкой. Касается кончиком языка самой вершинки, заставляя Сынмина едва держаться на ногах и упираться в столешницу руками. Смотрит снизу вверх, отгибая резинку белья и целуя упругую горячую головку так, что Сынмин не выдерживает. Падает на кран, включая воду в умывальнике, и стонет в руку так протяжно, что у Чанбина по загривку бегут мурашки, особенно когда Сынмин пальцами пробегает по его коротким волосам от шеи и вверх. Чанбин хочет повременить, но с возбуждением спорить бесполезно, потому что Сынмин не даёт ему отстраниться, продолжая придерживать за волосы, и второй рукой помогает стянуть бельё и брюки хотя бы до колен. Чанбин видит перед собой фактически готовый излиться член, увитый набухшими до крайности венами под витками шнура, и целует ствол поверх, наклоняя голову так, чтобы Сынмин всё видел сверху. — Господи, хён… — шепчет он, массируя пальцами его затылок и виски, взлохмачивая идеально уложенные часов семь назад волосы, и отпускает, позволяя Чанбину самому управлять процессом. Чанбин облизывает головку, чувствуя солоноватость кожи, и погружает её полностью в рот, надавливает пальцем и слышит снова несдержанный полувсхлип над головой, обводит языком и поднимается с колен, тут же утягивая Сынмина в поцелуй, пока сам снимает с них обоих верх. — Я больше не могу… — шепчет Сынмин искусанными губами, и Чанбину нравится видеть его таким, с расфокусированным взглядом и измотанным до крайности. Это возбуждает. — Потерпи совсем чуть-чуть, — обещает Чанбин, скидывая собственные брюки с бельём и помогая избавиться от них же Сынмину, попутно целуя его бёдра, чтобы не успел отойти. Проходится плашмя языком по стволу от самой мошонки до головки, поднимаясь наверх, и кусает легонько кожу возле пупка, чувствуя, как дёргается член Сынмина от этого, после чего утягивает их обоих в душевую кабину. Сынмин сам тянется ладонью к его члену, пока Чанбин настраивает воду, и сам опускается на колени. Сынмин не дразнится — просто берёт сразу столько, сколько может, и Чанбин едва не ошпаривает себе спину, потому что рука вздрагивает, скручивая вентиль. Сынмин безусловно знает, как сделать хорошо, но Чанбин боится, что кончит прямо сейчас. Зато не боится Сынмин, когда берёт в ладонь мошонку, заглатывает ствол почти целиком и протяжно стонет, посылая горлом вибрации, от которых у Чанбина сносит крышу и он едва остаётся на обессиленных ногах, цепляясь руками то за стойку, то за плечи Сынмина, который, как кот, облизывает губы, поднимаясь с колен и без какого-либо промедления горячо целуя. На языке слегка соль и вязкость, Чанбин прижимает его за затылок к себе, не давая отстраниться, и вырисовывает лёгкими линиями на головке его члена спирали, ловя судорожные стоны в поцелуй. — Бесёныш, — вместо «спасибо» шепчет в губы вместе с шумом воды Чанбин, трогая его кончик носа своим. — Хён, прекрати медлить, умоляю… Если ты меня не трахнешь, я тебя свяжу и сам сяду на твой член, — почти рычит Сынмин, снова кусая губы, и разворачивается к нему спиной, упираясь грудью и руками в стену и призывно оттопыривая задницу. Сынмина хочется ублажать часами, оттягивая оргазм каждый раз, чувствуя, что он на подходе, и Чанбин хочет подразнить ещё совсем немного, опускается снова на колени и разводит ягодицы ладонями, чтобы поцеловать и облизать, почувствовать дрожь во всём теле Сынмина губами, когда Чанбин беспорядочно ласкает расслабленными пальцами напряжённый ствол, едва задевая головку, и целует так горячо и интимно, проникая внутрь двумя пальцами, смоченными слюной. Сынмин едва может отвернуть рассеиватель в другую сторону, чтобы вода им обоим не мешала и не смывала хотя бы слюну, потому что у них обоих естественно нет с собой ни черта, да и некогда было об этом думать. Чанбин входит очень туго и медленно, стараясь не причинить Сынмину дискомфорт или боль, и отвлекает поцелуями по плечам и ласками ствола, который до сих пор перевязан шнурком. Чанбин тянет за ушки банта, играясь, и Сынмин расслабляется внутри, позволяя сделать маленький толчок. Чанбин добавляет слюны, выходя из него, и размазывает по члену, прежде чем наконец развязать бант, ослабляя обвязку вместе с первым нормальным толчком, с которым у Сынмина наконец не выдерживают ноги совсем. Чанбин едва успевает обхватить его руками, давая прийти в себя, и толкается уже сильнее, когда Сынмин вцепляется одной рукой в стойку, а второй — в его бедро, запрокидывая голову ему на плечо. Такой открытый, страстный и желанный. Сынмин выгибается в пояснице, подаваясь навстречу, что-то шепчет так тихо, что не разобрать, словно в бреду, своими красивыми припухшими от поцелуев и укусов полными губами, и смотрит из-под мокрых слипшихся ресниц так проникновенно, словно завтра никогда не наступит. Не для них двоих. И Чанбин понимает, что это не просто плотская жажда — они оба просто друг друга не отпустят после сегодняшнего. Потому что это не просто секс. Это не издёвка со шнурком на уровне дружбы и секса без обязательств. Сынмин позволил ему всё, Сынмин вверил ему своё тело и душу. Целиком и полностью, без остатка. И неважно, кто и что подумает. Чанбин понимает это, выползая из душа и отнимая у Сынмина полотенце, которым тот сушит волосы, чтобы сделать это для него самостоятельно. Тот сидит на крышке унитаза, подтянув колени к груди и ни черта не стесняясь своей наготы, и смотрит на Чанбина снизу вверх так, словно в нём сокрыта тайна вселенной. Хёнджин и Феликс уже пытались вломиться в ванную, но Сынмин всех послал в другую, наорав через дверь, что им нужно ещё минут пятнадцать. Чанбин проводит по его нижней губе подушечкой пальца и наклоняется, чтобы поцеловать, потому что не хватило. Ласкает ладонью кадык, шею, плечо, пока легонько касается своим языком его. — И что дальше? — Чанбин спрашивает не столько из страха за будущее, сколько из-за неизвестности, от которой некомфортно. Следующим ломится в ванную Чонин, и не выдерживает уже Чанбин, крича через плечо: — Да сейчас, ну! Пять минут! — Вы не одни! — кричит Чонин в ответ перед уходом. — А дальше у нас бесконечный лимит на минуты, подозреваю, — усмехается Сынмин, прежде чем притянуть Чанбина за бёдра к себе и абсолютно беззастенчиво поцеловать в живот. — Ещё хочу… — Ненасытный бесёнок, — стаскивая с его головы полотенце, чтобы взлохматить влажные волосы, улыбается Чанбин. — Можно попробовать ночью, когда все будут спать. — Только чур теперь я над тобой издеваюсь, — улыбается Сынмин в ответ и тянется ладонями к шее Чанбина, чтобы обнять и притянуть для нового поцелуя. — И ты был прав, десять минут нам точно не хватит. Ни на что.