MGPD Preferences

Кажется, лечение Вениамина Самуиловича даже помогает. Тебя стали куда реже пускать к нему, но, когда вам наконец удается встретиться, он не просто узнает тебя и реагирует на твои слова и действия, но даже разговаривает с тобой. И это радует. Значит, Рубинштейн действительно знает что делает. Значит, Сережа в надежных руках и совсем скоро он будет в порядке. По крайней мере, ты на это очень надеешься. Иногда, впрочем, ему снова становится хуже. Ты снова видишь желтые радужки глаз, глядящие на тебя с отвращением и ненавистью. В такие моменты Сережа — не Сережа! Птица! — разговаривает с тобой, но слова его наполнены злобой. Но самое страшное — когда срывы происходят именно у Сережи. У настоящего Сережи, не у Птицы. Когда эта злость отражается именно в ярко-голубых глазах, не янтарно-желтых. Когда именно Сережа плюется жестокими словами. Когда это происходит впервые, ничего поначалу не предвещает беды. Тебе даже позволяют пообщаться с Сережей не через старую металлическую решетку, а по-настоящему, с глазу на глаз. Конечно, делать это приходится под присмотром санитаров, но все же… Тебе почти кажется, что все нормально. Что вот он, Сережа, такой, каким ты его помнишь. Нормальный. Не сломленный Птицей. Что совсем скоро вы сможете встретиться вне печальных больничных стен и все снова станет хорошо. Ты ошибаешься. Время встречи почти подходит к концу, когда один из санитаров подходит ближе к тебе, чтобы напомнить о том, что вам пора бы закругляться. Он высокий, на полторы головы выше тебя, крепко сложенный, хмурый. Он наклоняется к тебе (излишняя мера вообще-то — как будто Сережа действительно может вас не услышать), оставляя, впрочем, между вами безопасную ситуацию и собирается было напомнить: — Осталось… Ты не успеваешь узнать, сколько осталось, потому что Сережа вдруг сходит с ума. Он делает резкий рывок в твою сторону, заставляя тебя крупно вздрогнуть, смотрит на санитара безумным взглядом и рычит: — Отойди от нее! Ты замираешь, чувствуя, как перехватывает дыхание. Глаза Сережи ярко-голубые, не янтарно-желтые, в них нет ни одного признака присутствия Птицы, но смотрит он ровно с такой же ненавистью. С ненавистью, такой несвойственной Сереже. — Сереж, — тихо начинаешь было ты, стараясь его успокоить, но он на тебя даже не смотрит. — Я сказал отойти от нее, — цедит Разумовский, и ты до боли закусываешь губу, пытаясь унять эмоции. Ты понятия не имеешь, как взаимодействовать с Птицей, но и с таким Сережей ты ни разу еще не сталкивалась. И это пугает. Почему-то становится страшно, что он и правда может на тебя наброситься, и даже смирительная рубашка, крепко сковывающая его руки, в таком случае едва ли сможет помочь. Некоторое время санитар стоит неподвижно, сверля Сережу опасным напряженным взглядом, и ты невольно начинаешь задумываться, куда бежать и у кого просить помощи, если вдруг начнется драка. Санитар в разы крупнее исхудавшего Сережи, и он точно может убить Разумовского одним ударом, если захочет. Ты даже ничего сделать не успеешь вообще-то… Твои волнения, впрочем, оказываются излишними. Санитар наконец сдержанно (и все еще опасно) улыбается и отстраняется от тебя. Ты смотришь на него лишь мельком и снова концентрируешься на Сереже. Его тело напряжено, он тяжело дышит, зубы сжаты, и ты протягиваешь было к нему руку, но тут же отдёргиваешь ее, вспоминая о запрете Рубинштейна. «Прикосновения только усугубляют его состояние и усложняют процесс лечения», — объяснял он, в одну из ваших немногочисленных встреч. Ты бы очень не хотела, чтобы из-за тебя, Сережа задержался здесь хоть не мгновение дольше, чем положено, поэтому все рекомендации его лечащего врача соблюдаешь беспрекословно. Даже если иногда ужасно хочется просто прикоснуться к любимому человеку. Хотя бы мельком. — Сережа, — успокаивающе обращаешься к нему ты, но Разумовский слишком распален. Он не сводит напряженного взгляда с санитара, но обращается к тебе: — Тебе лучше уйти. Он говорит спокойно и даже холодно, его тело больше не дрожит, но глаза по-прежнему предательски отсвечивают голубизной. Ни одного намека на янтарно-желтый. Возможно, если бы эти слова были сказаны Птицей, то в груди не болело бы так сильно. Потому что к ярости Птицы ты привыкла… но не к ярости Сережи. — Сережа, — снова пытаешься ты, но Разумовский делает еще один опасный рывок в твою сторону и кричит: — Пошла вон! Ты с жалким писком замолкаешь, наблюдая за тем, как санитар подскакивает к Сереже, пытаясь его удержать, пока Разумовский рвется к тебе, крича на пределе своих возможностей: — Уходи! Пошла вон! Я не хочу тебя видеть! Ты даже не успеваешь осознать, как оказываешься в коридоре. Кажется, на выходе из камеры… из палаты Сережи к тебе подскакивает кто-то из молодых медсестер. Она разговаривает с тобой, что-то пытается тебе объяснить, пока тебя трясет. В глазах собираются слезы и ты стараешься не моргать, чтобы они не потекли по щекам и не выдали твою слабость… Не помогает. Ты все равно плачешь, открыто всхлипываешь, чувствуя осторожные касания медсестры. Она куда-то ведет тебя, усаживает на неудобное старое кресло, заставляет тебя взять стакан воды с каким-то странным запахом и горьковатым привкусом. Успокоительное? Сережа тебя выгнал. Он действительно тебя выгнал. Он кричал, что не хочет тебя видеть, и делал это с такой искренностью, с такой ненавистью… Черт возьми, а может, ты действительно зря приходишь снова и снова? Может быть, Рубинштейн был прав, когда еще в самом начале попросил тебя не навещать Сережу. Впоследствии тебе все-таки удалось отвоевать редкие встречи с ним, но может, ты сделала ошибку? Возможно, твое присутствие и правда только ухудшает его состояние? — Т/И, — ты слышишь взволнованный голос Светы. Она по-прежнему сопровождает тебя на каждую встречу. Внутрь не заходит — просто помогает тебе добраться до места. «В конце концов, на машине проще», — объясняет она, но почему-то тебе кажется, что ее присутствие вызвано совсем не удобством. В конце концов, для нее самой в этих поездках удовольствия мало — ей приходится большую часть своего законного выходного проводить за рулем. Может быть, она искренне волнуется о тебе? Почему? Вы никогда не были подругами, да и приятельницами вас всегда сложно было назвать. С чего такая забота? Тебе определенно есть над чем подумать. — Т/И, — повторяет Света прямо у тебя над ухом, и ты чувствуешь ее руку на своей талии. Другой она придерживает тебя за локоть, как будто пытаясь удержать от падения. Ты правда выглядишь так, как будто вот-вот упадешь? Потому что, признаться честно, чувствуешь ты себя именно так. Ты поворачиваешь голову, сталкиваясь со взволнованным взглядом Светы и снова всхлипываешь, хотя сил плакать уже почти нет. — Он выгнал меня, — всхлипываешь ты, воспаленными глазами разглядывая девушку рядом с тобой. — Он меня выгнал. Вы выходите на улицу, и ты морщишься. Внутри клиники слишком темно, и ты провела там достаточно времени, чтобы привыкнуть к ее тусклому освещению, и сейчас дневной свет кажется болезненно-ярким. Снаружи прохладно, холодный ветерок обдувает кожу, и ты чувствуешь, как постепенно немного приходишь в себя. — Он меня выгнал, Свет, — бесцветно произносишь ты. — Он не в себе. Это наверняка была та вторая личность, — пытается вразумить тебя Света, но ты мотаешь головой и горько усмехаешься. — Нет. Это был именно Сережа. Я бы их не перепутала. — Значит, это просто побочные эффекты лечения. Иногда таким пациентам приходится пройти через ад, чтобы вылечиться. Все будет хорошо, вот увидишь, — Света говорит медленно и почти спокойно, но широко раскрытые глаза выдают ее волнение с головой. Ты подаешься к ней всем телом и порывисто обнимаешь, утыкаясь носом в ее плечо. Тебе просто очень хочется почувствовать присутствие кого-то рядом. Кого-то, к кому можно прикоснуться. Света осторожно поглаживает тебя по плечу, а ты думаешь, насколько же сильно перевернулась за последнее время твоя жизнь. Это, пожалуй, слишком сильные перемены…