Коррозия

— Я рад, что тебе лучше. Северине бы хмыкнуть, да погромче, чтобы выразить всё своё отвращение к этому «рад». Так радуются, что старая-добрая винтовка ещё на что-то годится, кроме того, чтобы висеть на стене напоминанием о былых временах. В случае Джеймса Мориарти ей бы не пришлось висеть на стене, конечно. Мокрого пятна бы не осталось. Одно только имя в картотеке чужого сознания с пометкой «снайпер, который подвёл». Джеймс. Никакого «Джим», потому что такое упрощение ему не к лицу. Потому что в случае Джеймса Мориарти не бывает ничего простого, даже в элементарном «дважды два». Математический расчёт тянется за ним шлейфом, где сама Северина то ли «икс», то ли известная величина, которой в случае чего можно пожертвовать. С Джеймсом никогда не знаешь наверняка. И потому, Северина себя убеждает, она остаётся рядом. Из-за собственной адреналиновой ломки и способности гения с сущностью чудовища её усмирять. Или распалять ещё больше? Потому что Джеймс Мориарти — семь пятниц на неделе. Северина касается языком ссадины в углу губ, подавляя желание содрать корку — от металлического привкуса во рту её порядком подташнивает. Как и от происходящего в целом, где ей полагается порядочный отгул на зализывание полученных ран. Левый бок жжёт сильнее и ярче всего остального, и надо бы сделать перевязку, а не расшаркиваться с боссом. Джеймс же присаживается на стул, как был, в пальто, что, к облегчению или зашевелившемуся раздражению, означает: в её обитель он заглянул мельком, чтобы убедиться в дальнейшей работоспособности своей тени и исчезнуть в узелках им же заплетаемой паутины. — Чай предлагать не буду, — она отбривает, вместе с тем одёргивая полу футболки и стараясь не зацикливаться на собственной измятости. Никакого надлежащего вида для второго по опасности человека после Джеймса Мориарти. Северина выглядит скорее перееханной каким-нибудь «Леопардом» или выпотрошенной автоматной очередью — чего мелочиться. Выходные выдались что надо. — Где же твои манеры? — Джеймс поднимает брови, отчего череда морщинок пересекает его лоб. Он в очередной раз испытывает её нервы на прочность, желая найти следы коррозии на железных канатах. (Возможно, Северина просто слишком устала, чтобы реагировать в принципе.) — Там же, где и твоя искренность. На кухне не так много места, чтобы разойтись там вдвоём, поэтому, проходя мимо Джеймса, она задерживает дыхание. Злится и не хочет вдыхать чужой запах, принюхиваясь, совсем как тигры, на которых когда-то охотилась. И отчего-то Северина ловит себя на признании отвратительной истины, что куда чаще бывает дома у самого Джеймса или в отелях. Или в любом другом месте, но только не в той квартире, что досталась ей за былые заслуги. (Так себе её заслуги оценили, что уж тут.) Джеймс поглаживает собственный подбородок. Задумчиво. — Нас связывает далеко не искренность. — Да, — отвечает Северина, стоя к нему спиной, но взгляд на собственных лопатках ощущает слишком остро, как прицел. — Не искренность. А приличная сумма, поступающая на мой счёт каждый месяц. Он посмеивается. От этого у воды в стакане оказывается затхлый привкус. Но Северина всё равно допивает, прислушиваясь к тишине за окнами. Второй этаж, старая постройка в боро Хакни. Ничем не примечательная, если не знать, что в коробке из бетонно-картонных стен сконцентрировался весь хаос их королевства. — Сумму всегда можно перебить, — Джеймс оказывается за её спиной. На голову выше, шире в плечах — мнимое превосходство лощёного кошмара в красивой обёртке. Северина едва сдвигается, наливаясь напряжением — выпивая его досуха, как ту же воду из стакана, стоит Джеймсу сказать ей прямо в макушку, и голос его звучит ниже: — А верность не перебьёшь. Только если хребет сломать. Или сердце выжечь, — он словами держит её за шею, но Северина сбрасывает его хватку, разворачиваясь. В поясницу врезается край столешницы, потому что Джеймс не даёт ей отойти, но никак не касается, чураясь подобного. Голую кожу рук покалывает кашемировой тканью чужого пальто. — Если такое случится, ты получишь от меня весточку меж лопаток, — говорит ему Северина, глядя безотрывно, с тем вызовом, который когда-то позволил ей поймать интерес Джеймса на крючок. Глаза у него — без просвета радужки, черным-чёрное, раскладывающие на ровные ряды цифр: вероятностей, параметров, измерения чувств, пускай последнее — невозможно, но Джеймс оперирует чужими сантиментами, как сама Северина — винтовками. Не глядя. Он улыбается. Вновь и вновь ловясь на этот самый крючок, принимая вызов — и это гарантирует безопасность самой Северины. Потому что она вторая. Не первая. — Угрожаешь мне? — Имею на это право. — Если такое случится, — повторяет Джеймс, бросая взгляд поверх её головы, на ряды бесполезных навесных шкафов; где-то точно покосилась дверца, и Северина думает лишь о том, что могла бы в случае чего использовать её в качестве оружия, — я позабочусь о том, чтобы больше никто не получил ни капли твоей верности. — Угрожаешь. Холодная констатация в повторении, никаких вопросов. — Озвучиваю условия нашего договора. И вот он, этот огонь в глазах. А я уже забеспокоился, — Джеймс делает шаг назад, забирая с собой и давление, и покалывание кашемира, и запах, который Северина не хотела вдыхать. — Убедился в моей исправности? Раздражение в словах натягивает когтями ткань спокойствия до опасного треска. Джеймс включает конфорку. Не спрашивая. Он никогда не спрашивает. — Конечно, — отвечает он и лезет в тот самый шкаф, с покосившейся дверцей. — У нас много дел, Моран. А я забочусь о своём оружии. Когда-нибудь коррозия-таки доберётся до её стальных нервов и Северина сожжёт Джеймса Мориарти в его же бастионе. Всё-таки пуля в затылок — это слишком избито. Но пока она только закатывает глаза и говорит: — Сними своё чёртово пальто.