Коррозия

Всякий снайпер знает: время дорогого стоит. Уходящие секунды весят по слитку грёбаного золота. Всё может подождать. Всё, кроме Джеймса Мориарти. Его пальцы смыкаются на плече тисками — он не нежничает, разворачивая Северину и толкая к стене. Не сильно, но давя выедающим ткань спокойствия бешенством. Северина глядит ему за плечо, на часы — времени на светские беседы нет. — Я отдавал приказ вмешаться? — замогильно ровным голосом интересуется Джеймс. Он, голос, отражается от бетонных стен, чтобы напасть со всех сторон — обвинительным приговором, но Северину это не сильно трогает. Когда-то она охотилась на тигров и знает, как с ними обращаться. Даже как за усы тягать знает. Джеймс, конечно, не тигр, а хищник иного порядка, но Северина не боится, пусть и понимает, что у этой истории — их истории — непременно плохой конец. С запахом бензина, возможно. Или спёкшейся крови. Или чего-нибудь ещё — тошнотворного, отвратительного и, конечно, неотвратимого. — Не сейчас, — Северина знает, что через минуту у них на хвосте будет весь проклятый Лондон, следя за ними через глазки дорожных камер, смартфоны неугомонных туристов — через каждый забытый на подоконнике утюг. Подобный размах присущ самому Джеймсу, но теперь им самим придётся ощутить тотальное давление правительства под респектабельным зонтом на своей шкуре, если они не уберутся в слепую зону как можно раньше. — Сейчас, — отрезает Джеймс, которому, кажется, всё равно и на королевскую конницу, и на королевскую рать. Он мог бы и королеве, и владельцу чемоданчика с кнопкой повелительно махнуть рукой и велеть обождать. — Я сказал не вмешиваться. Что из этого было непонятным? Или у тебя руки дрожать стали? Северина беззвучно хмыкает: конечно, на оружие злятся, когда оно неожиданно подводит. Она для Джеймса — винтовка да отлитые пули, а ещё математический расчёт, вплоть до одиннадцатого знака после запятой. — Ещё минута — и ты бы собирал мозги по брусчатке, — она поднимает голову, вспыхнув яростью: ей всё равно на игры своего босса с детектившей до тех пор, пока риск остаться без работы не превышает всё остальное. Джеймс кривится, заслышав вой сирен: всё ещё далёкий, но предупреждающий, бьющий хлыстом. Нужно убираться. — С каких пор тебя это волнует? — он всё ещё возвышается над ней, но разжимает пальцы — терпеть не может прикасаться. Северине бы позлорадствовать, что хорошенько потянула за его жилы. Подумать только, всего-то стоило ослушаться и помешать чужим беседам, похожим на медленный танец на битом стекле. Кто-то другой бы залюбовался, может быть. — С каких пор все твои планы перекраиваются ради того, чтоб ты померился интеллектом? — едко парирует Северина, понимая, что вариантов безопасного отступления становится всё меньше. — Не знай я тебя лучше, решила бы, что... Джеймс щурит глаза. Теперь на прицел берёт он. Северина бы соврала, но это — единственное, от чего у неё мурашки бегут по спине. Лучше бы причиной был страх, подстёгнутый обострившимся инстинктом самосохранения. Но куда там. — Что? Переменных ответа — великое множество, но все они в корне неверны. Влюбился? Увлёкся? Запал? Чушь, всё пустое. — Померещилось, — Северина подаётся вперёд, по-прежнему смотря в тёмные провалы чужих глаз — с вызовом, всё в то же перекрестье прицела, — будто у Джеймса Мориарти есть человеческое сердце. Даже звучит смешно. Он и правда усмехается. Неверяще, что его правая рука, его тень могла сказать такую ерунду. Он отступает первым, когда сирены истошно воют — совсем близко. — Не время для ревности, Моран. Северина, шагая за ним следом, хмыкает: — Если бы я ревновала, — пауза затягивается той самой секундой — на вес грёбаного золота, и спина у Джеймса враз становится напряжённой и литой, стоит этим насладиться, прежде чем наконец закончить: — я бы не промахнулась.